Это не телефон. Разбудил мерзкими звуками — не телефон. Непонятно, почему я на него спросонья подумал, он вообще на вибрации всегда. Низкий визг доносился откуда-то справа, может, автосигналка за окном детской? Их специально противными делают.
Я встал к звуку лицом и замер: в темноте, в проёме двери покачивался чёрный человек в белой рубашке. Ноги его немного не доставали до пола, голова не доставала до наличника. Её вообще не было, головы. Человек левитировал, перекрыв собой выход из спальни. Я медленно, чтобы не вызвать агрессию этого, поднял руку с телефоном, включил фонарик и…
О ужас, господи, нет! Это же… Это же… Ладно, шучу. На вешалке висел с вечера подготовленный концертный фрак, напугал. Новогодние каникулы — горячая пора для симфонического оркестра, уставший от возлияний народ так и тянется к Моцарту. Сегодня, хоть и первое января, а два выступления — рано вечером и поздно вечером. Ещё за окном эти вёдра на колёсах будят мерзким кряканьем! Вот опять. Звук — будто со стороны детской визжат и рыгают одновременно.
К воплям добавился крик Люды, этот ни с чем не спутаю. Помчался к ней, дверь с пингвинчиком чуть не вырвал, вбежал, по сторонам оглядываюсь. Темно, запах странный. Люда в обнимку с Пином выглядывает из кроватки-домика под потолком и пальцем мне на что-то показывает. Я включил свет.
Стоит посреди детской пингвин и орёт.
Выключил свет и снова включил, перезагрузил комнату.
Пингвин не пропал, но замолчал и с интересом уставился.
Настоящий. Живой. Вонючий. Императорский — узнал по оранжевым пятнам.
Я понимаю плюшевого пингвина на диване, стульчик-пингвин понимаю, постеры и календарь с пингвинами, рисунки с ними же разбросаны — всё это понимаю. Живого пингвина не понимаю. Как?!
— Папа, смотри, пингвинчик! Это мне Дед Мороз подарил! — визжала Люда, но вылезать из своего домика пока опасалась.
Я тупо переспросил:
— Какой Дед Мороз?
— Обычный, какой! Я ему под ёлкой письмо оставила!
Ладно. Птица вроде не агрессивная.
— Пока не слезай! — погрозил я Люде и бегом в гостиную.
Под ёлкой лежало распечатанное письмо от дочки Деду Морозу. В письме корявым почерком шестилетки:
«Дорогой Дедушка Мороз! Подари мне пожалуйста живого пингвина спасибо вела себя хорошо».
Кто же это так меня подставил? Елена Васильевна если только, от тёщи всего можно ожидать. Ключи у неё есть, да, но откуда у неё пингвин?
Письмо я нёс перед собой, будто оно что-то объясняло, будто справку о том, что не сошёл с ума,
— Видишь, — прокричала сверху дочь, — Дед Мороз прочитал и выполнил!
От её возгласа пингвин встрепенулся, опустил голову к груди, потом закинул её на спину, как капюшон, потом снова к груди, вытянул шею и заорал прямо на меня, обдав тёплой вонью дохлой рыбы из пасти. Крик не умещался в глотке, птицу прямо распирало — орал, орал, орал…
— Он кушать хочет, — подсказала Люда.
Кушать. Из рыбы только пара банок кильки в томате. Пингвин слопал всё за полминуты и завертел по сторонам томатной рожицей.
— Можно его погладить? — осторожно спросила Люда.
— Попробуй, — тихо разрешил ей.
Я не мог не разрешить. Люда любит пингвинов, самый большой их фанат, как не разрешить. Она осторожно его потрогала, провела ладонью от головы до хвоста, как с горки скатилась, и стало понятно, что это лучший день в её жизни.
— О майн гот… — шёпотом процитировала она Пина из «Смешариков». — Данке шон фантастиш!
Не поспоришь.
Это утро мы прожили с пингвином. Ходили за ним по квартире: он изучал жильё, Люда гостеприимно всё показывала, я собирал тряпкой его отходы. Искупали в холодной ванне, ему понравилось. Мне пришлось обойти три магазина, чтобы найти скромные остатки мойвы, первого января выбор небольшой. Разрешил Люде покормить птицу, но только в резиновых перчатках, у неё на рыбу аллергия. Снова убирал за ним. Вонь ужасная, конечно, зато дочь счастлива.
К обеду пришла Елена Васильевна. Она заглянула к внучке в комнату, в изумлении обнаружила там пингвина, поцокала, попричитала. После мы перешли на кухню.
— С ума сошёл? — Покрутила пальцем у виска.
— Я думал, это ваш…
— Мой?
— Нет?
— Откуда зверюга?!
Я пожал плечами, рассказал. Показал письмо. Помолчали.
— Тут такое дело, — начала тёща. Она замялась, не зная, как продолжить. — В общем, ты был на гастролях, как всегда, я у матери с Людкой жила, у прабабки её. Людка орала как резаная, ей года не было. Орала что-то, орала… Кормили, не подумай. И мать моя, она, помнишь, кур держала. Вот. Как бы… Она вспомнила, что дети если орут, то их надо курам под насест отнести.
— Куда?
— Под насест. Чтобы куры на них, это самое…
— Подождите, чего?
— Куры чтобы на ребёнка… покакали.
Я чаем поперхнулся.
— Чтобы не орала?
— Ну да…
— Куры обгадили младенца, чтобы не орала?! А если бы в рот попало?
— Есть такое народное средство, — уверенно заявила Елена Васильевна. — Ладно. Не суть. Да не смотри так, нормально же всё. Людка там час-два провела, потом отмыли и забыли.
— Зачем вы это сейчас рассказываете? — Я, может, правда с ума схожу?
— Так после этого её куры любят! Как ни приедет — к ней бегут. Даже петух не дерётся. У неё с курами особая связь теперь, понял? А пингвины, они ж как куры, по сути, только рыбные.
— Пингвины — рыбные куры…
— Вот он к ней и пришёл! Ментальная связь!
— Достаточно, — я отодвинул свою чашку и покинул кухню.
Мне и правда пора было одеваться — выступление через полтора часа.
Елена Васильевна с Людой и пингвином вышли меня провожать. Я стоял в коридоре, нарядный, во фраке, накрахмаленной рубашке и белой бабочке, с альтом в футляре.
Тёща посмотрела на меня, потом на пингвина, потом снова на меня, на него:
— Вам ещё музыкант не нужен там, нет? — прыснула. Люда подхватила, захихикала, потом неожиданно спросила:
— Пап, возьмёшь меня с собой?
У меня в горле комок. Присел к ней:
— Прости, мне там некогда, мы же обсуждали. Оставайся с бабушкой, с пингвином.
— Но я с тобой хотела… — Ушла к себе обиженная.
Когда я вернулся, дочь давно спала в детской, тёща в гостиной, пингвин в ванной. Пришлось немытым ложиться.
Утром я застал пингвина на кухне, он выдирал обивку из стульев. Вместо кофе пришлось доказывать птице, что я в стае главный. Недовольный, он ушлёпал в детскую, размазывая по коридору собственные отходы. Надо что-то с ним решать. Сегодня же.
Для поддержки я вызвал Елену Васильевну. Вместе мы зашли к Люде как двое ответственных взрослых. Дочь, почему-то в рубашке с длинными рукавами и штанах, обнимала лежащего на спине питомца.
— Люда! — начал я, и она сразу всё поняла. — Нельзя оставлять пингвина в квартире. Его надо отдать.
— В зоопарк, — поддержала тёща.
Дочь насупилась и зачесала сгиб локтя.
— Пингвину здесь плохо, — продолжил я, дочь зачесала под коленкой, — ему нужны условия. У нас нет ни… Подожди, а ты чего чешешься?
— Ничего.
— Покажи локти.
Она закатала рукава, там красные расчёсы.
— Видишь, ещё и аллергия. Тебе нельзя рядом с живым пингвином!
— Тогда отвезём его в Антарктиду! — заявила дочь. — На волю выпустим. В зоопарке плохо будет.
— Как раз в зоопарке хорошо, — уверила Елена Васильевна. — На воле только летом пингвинчикам жизнь улыбается, а зимой — ой, ой. Хищники, тьма, голод, ветер и пустота. Только представь.
— Бабушка, откуда ты знаешь, если там не была?
— «Смешарики».
Люда трясущиеся губки собрала в подобие улыбки, посмотрела на бабушку с уважением. Затем обняла пингвина и разревелась.
— Извини, — я обнял их обоих, — нам с живым пингвином в квартире никак.
— Тогда я знаю, что попрошу у Дедушки Мороза на следующий год, — всхлипнула дочь.
***
Да за что?!
Начинает казаться, что дочь встречает Новый год не со мной, а против меня!
Первого января я проснулся от чьего-то присутствия, открыл глаза, и рот открылся сам — на моей груди застыл пингвин, уставился. Этот был поменьше и не издавал никаких звуков. Он напоминал перебравшего хиппи: так взъерошились его длинные жёлтые брови, так налились красным его маленькие глаза.
С пингвином на вытянутых руках я зашёл в детскую. Люда не спала, перебирала что-то в ранце с Пином, моя маленькая первоклашка.
— Опять? — спросил вместо доброго утра.
Она кивнула.
— Мы же договаривались! Этого тоже придётся отдать, ты понимаешь?
Она кивнула.
— Я даже телефон девушки из зоопарка не сохранил… Нет, ну какая вероятность, что из ниоткуда появится ещё один пингвин? Так-то и первый раз вероятность — ноль, а чтобы второй…
— Он какой-то злой, — перебила недовольная Люда.
Пингвина я поставил на стул, он так и замер, поставленный, словно вещь. Заторможенный, да, но злой?
— Просто так выглядит, — успокоил я. — Другая порода.
— Думаешь?
— Конечно! — Я приобнял дочь. — Мы сегодня тоже звери, знаешь, какой породы? Сегодня мы оливьеды! Скорее на кухню, детёныш, кормиться! Бабушка целую кастрюлю оставила.
Пингвина на всякий закрыл пока в ванной.
Детёныш, взрослый и самостоятельный, взялся нарезать хлеб, но нож, хитрый и острый, скользнул по пальцу. Парой капель крови детёныша не напугать, только если её отца. Я рванул за перекисью и пластырем.
Прислушался. Насторожился…
Бам, бам. И опять — бам, бам.
Глухой стук в дверь ванной изнутри.
Приоткрыл её, оттуда как угорелый выскочил ещё недавно заторможенный пингвин. Он резкими движениями понюхал воздух и быстро попрыгал к кухне.
Когда я вбежал за ним, он уже повалил Люду и пытался клевать порезанный палец. Я схватил его, оттащил от ребёнка, со всей силы бросил в коридор, закрыл дверь. Но птица не думала останавливаться, возбудилась на кровь невероятно!
Пингвин принялся прыгать, долбиться снаружи, стекло сначала хрустнуло, потом треснуло, Люда заорала. Неожиданно прыжки прекратились.
Мы прислушались.
Пингвин исчез.
Я осторожно выглянул за дверь. Пингвин исчез.
Что это вообще было?
— Ты как? — спросил зарёванную дочь. Она пока не могла ответить, только смотрела большими глазами и всхлипывала.
Краем глаза уловил какое-то шевеление, успел захлопнуть дверь, но не помогло — стекло лопнуло от сильного удара, тварь запрыгнула в кухню с разбега, вся в осколках, я посадил дочь на столешницу, она орёт, пингвин молча скачет, я его стулом, а он всё не уймётся, маленький красноглазый чёрт!
Тогда я решился на крайность и пырнул его ножом в пузо, оно оказалось рыхлое, нож ушёл по рукоять. Но и это не помогло! Нож в пузе вообще не мешал пингвину. Я пнул тварь в открытую дверь, как мяч в ворота, нелетающая птица пролетела весь коридор, отскочила от стены и понеслась обратно, уже на меня — я порезал ногу о стекло. Зато от ребёнка отстанет.
Я перепрыгнул его — и в гостиную. Пингвин заскользил, развернулся и за мной. Я споткнулся о банкетку — вечно тёща её оставляет посреди комнаты — упал. Тварь на меня, уже клюёт не разбирая: руки, шею. Я ухватился за книжный шкаф, встал, откинул пингвина ногой и свалил шкаф на него, книги разлетелись в стороны. Но откуда только силы! Он выполз из-под шкафа и снова бросился на меня! Я схватил первое, что под руку попалось, какую-то книгу, и вложился в удар по пингвиньей морде!
Его голова повернулась больше, чем на сто восемьдесят, со звуком «хрящ» лопнул в шее какой-то важный хрящ, пингвин упал. Лежит парализованный, только красными глазами вращает и беззвучно разевает пасть.
Я потыкал птицу ногой. Обездвижена.
Чем это я его? Ого, «Преступление и наказание» — хорошая книга, увесистая.
Я присел в кресло отдышаться. Оглядел комнату – ну и погром! Под ёлкой заметил детское письмо, оно снова было распечатано. Прочитал:
«Дорогой Дедушка Мороз! Оказалось, что мне нельзя держать в квартире живого пингвина, поэтому в этом году подари, пожалуйста, неживого. Люда».
Неживого… Это пингвин-зомби, получается? Вот спасибо, добрый и исполнительный Дедушка Мороз!
В гостиную прокралась зарёванная Люда. Обнял её, погладил хрупкие ручки и беззащитные детские позвонки. Успокоились. После обработали и залепили ранки с царапинами, вроде ничего серьёзного. Подмели стекло, подняли шкаф, собрали книги. Пингвин так и лежал, молча разевая рот, глазел. Его не трогали.
Я не удивился, когда вскоре обнаружил Люду с покалеченной зомби-тварью на коленях, она гладила его не раненной рукой. Всё-таки пингвины — её страсть.
— Папа, его надо полечить! Смотри, как ему плохо!
— Зато нам не плохо, живые остались.
— Папа! — И слёзы в глазах, но уже от жалости.
Я подошёл к зверюге.
— Будешь ещё беситься?
Непонятно. Всё так же рот разевает, глазами вращает. Тогда я вытащил с полки «Преступление и наказание», поднёс к красному птичьему глазу.
— Помнишь Фёдора Михалыча? Понравилось?
Удивительно, но он помнил! Испугался, головой завертел, попытался от книги подальше отодвинуться.
— Хороший автор Достоевский, тяжёлый, — резюмировал я.
Мы вынули из пингвина нож — лезвие в чём-то коричневом и вонючем — в мусорку его. Дыру в пузе заклеили пластырем. Развернули пингвину голову на место — внутри снова что-то хрустнуло. Чтобы она не болталась, зафиксировали толстым слоем скотча. Получился пингвин в блестящем шарфе, даже симпатично. Приставили его к стене возле ёлки.
Такая милая композиция получилась, что Люда тут же принялась рисовать эту красоту карандашами. Рисунков с пингвинами у неё миллион, а с натуры — первый. Она ещё ёлку раскрашивала, а пингвин уже отслонился от стены и сделал неуверенный шаг. Потом второй. Потом пошёл.
Он уже не был ни заторможенным, ни агрессивным, будто перезагрузился. Спокойный такой зомби-пингвин.
— Папа! Этого мы должны оставить! — уверенно произнесла дочь. — Неживой пингвин — он же как живая игрушка. В зоопарк его точно не возьмут!
— Ты что?! А если снова нападёт?
— Не нападёт! Мы его дрессировать будем! Ну по-жа-луй-ста!
Неожиданно позвонили в дверь. Тёща! Концерт! В суете чуть не забыл про выступление!
— Посмотрим… — бросил ребёнку на ходу и направился к открывать.
Елена Васильевна почти не удивилась, обнаружив пингвина в скотче, устало произнесла только:
— Опять… — И завздыхала: — Всё пингвины, пингвины…
Она отловила меня в ванной. Я уже надел фрак, но вспомнил, что не побрился, и спешно скоблил щёки.
— Я тут передачу одну смотрела, — говорит. — Психологическую…
— Давайте не сейчас! — торопился я.
— Сразу про этих Людкиных пингвинов поняла, — проигнорировала просьбу тёща.
— Любит и любит, что такого?
— Ты зять вроде умный, а на деле так, — махнула рукой. — Каждый пингвин в её комнате — это же ты, непонятно? В зеркало глянь! Скучает ребенок, ждет внимания!
Она вышла, я же оглядел себя в концертном фраке и понял, что в кои-то веки тёща права.
***
Интересно, все зомби гипоаллергенные? Наш Рико точно. Мы назвали его в честь отморозка из Мадагаскара. Месяц уже вместе, а у Люды ни единого красного пятнышка. Рыбу-то он не ест. Он вообще не ест, как оказалось. И не гадит поэтому. И не орёт — хрипит иногда жутко, но тихо. От неживых животных сплошные плюсы, в общем.
Правда, однажды он возбудился, когда Елена Васильевна фарш крутила. Снова начал принюхиваться, скакать, но я быстро пресёк: поднёс к морде том Достоевского — пингвин тут же успокоился. Понял, что за преступлением последует наказание. Я эту книгу и Люде показываю иной раз, когда разбалуется, на неё тоже действует.
Тёще не стали про особенности Рико рассказывать, она у нас впечатлительная. Да и приходит теперь на так часто, у неё своя жизнь есть, помимо нас. Чего приходить, если никаких больше гастролей и выступлений — ушёл из оркестра в преподаватели. Пусть платят меньше, зато с дочерью вижусь чаще. Пингвины, они хоть и прекрасные, даже Рико, но отца дочери не заменят.
Автор: Оскар Мацерат
Больше рассказов в группе БОЛЬШОЙ ПРОИГРЫВАТЕЛЬ