– Деньги на похороны я уже потратила, – призналась сестра, глядя в пол.
– Как потратила? – Мария сжала ручку от сумки так, что костяшки побелели. – Ты ведь сама просила отдать тебе. Говорила, что всё организуешь… И что теперь?
Вера не поднимала глаз. Сидела на краешке стула, тихая, потухшая, будто и не она несколько месяцев назад грозно распоряжалась всем, звонила в ритуальное агентство, договаривалась, с кем-то ругалась, кого-то утешала. А теперь… теперь в квартире пахло тишиной и старой пылью. И маминым одеколоном, который с тех пор никто не выбрасывал.
Мария прошла к окну, отдёрнула занавеску. Дождь барабанил по подоконнику мелко, нудно. Словно в такт той злости, что копилась в груди.
– Ты хоть понимаешь, Вера? – тихо сказала она. – Это ведь были последние мамины сбережения. Те, что она прятала в коробке из-под крема. Мы нашли их вместе. Ты сказала, что знаешь, как всё лучше устроить. А я… Я тебе поверила.
– Я думала, что всё сложится… – пробормотала Вера. – Там кредит висел за квартиру. И с работы сократили. А дети… Тоже есть на что тратить…
– А мама? Она тебе ничего не значила?
Вера подняла глаза. Красные, опухшие, без привычного прищура. Не та Вера, что с молодости была крепкой, хваткой, первой во всём. Та, что шила себе платья сама, зарабатывала больше мужа и всегда знала, как правильно. Сейчас перед Марией сидела чужая женщина.
– Зачем ты тогда на себя всё взяла? Я бы сама всё сделала, и всё было бы честно.
– Я не хотела, чтобы ты влезала. Ты всегда… всё слишком близко к сердцу принимаешь.
Мария обернулась. Голос Веры звучал ровно, почти равнодушно. И это злило ещё больше.
– Знаешь, что меня больше всего бесит? Не то, что ты деньги потратила. А то, что ты молчала. Мы ведь с тобой даже не проводили маму как положено. Без гроба, без цветов, наспех, в какой-то дешёвой конторе… Я думала, это потому что ты сэкономить решила. А теперь понимаю — потому что и тратить было нечего.
– Я… боялась сказать.
Мария села на табурет, уставившись в пол. От слёз жгло глаза, но она сдержалась. В этой квартире всё ещё стояли мамины кружки, её любимый цветок на подоконнике, шаль на спинке кресла. А самой мамы больше не было. Не стало, и всё пошло наперекосяк.
– Где деньги? – вдруг резко спросила она. – Конкретно. На что ты их потратила?
– На кредит. И на Мишку. У него сломался зуб, нужно было срочно лечить. А потом – за квартиру. Мне даже отключением света грозили. Я не видела другого выхода.
– А мне сказать? А попросить? Почему именно эти деньги?
– Потому что они были. Под рукой.
– Это не повод, Вера. Это… предательство.
Вера встала. Закурить не посмела, хотя привычка за много лет въелась до костей. Сделала шаг к окну, посмотрела на улицу.
– Мы же с тобой остались вдвоём. Только мы и были у мамы. Все остальные – племянники, соседи, дальние родни – так, для формы. Ты – единственная, кому она по-настоящему верила. Ты даже последнее письмо ей писала. Внуки так и не приехали. И ты, зная всё это, потратила…
– Не могу себя простить. – Вера повернулась, глаза у неё снова были мокрые. – Я думала, успею вернуть. Я правда пыталась.
Мария ничего не сказала. Стало тяжело дышать. Как будто кто-то придавил грудь бетонной плитой. Её младшая сестра, та, с которой в детстве делила одну кровать, которой тайком от родителей носила булочки в школу, теперь стояла перед ней – и ей хотелось уйти. Просто встать, хлопнуть дверью и никогда больше не приходить. Но мама не хотела бы этого.
– Папе на похоронах мы гроб заказывали, как положено. А маму… – Мария вновь почувствовала, как ком подступает к горлу. – Ты хоть понимаешь, как ей было бы больно это знать?
– А что мне теперь сделать? Назад не повернуть. Я виновата. Я это знаю. Хочешь, отдам тебе кольцо. Мамино. Она мне его оставила, но…
– Не надо. – Мария отвернулась. – Это уже ничего не изменит.
Наступила тишина. Только дождь продолжал стучать в стекло, будто время не имело к ним никакого отношения.
– А ты где будешь жить теперь? – наконец спросила Мария.
– Думаю, пока останусь здесь. Потом, может, найду комнату. Саша сказал, что не хочет, чтобы я жила с ним. Ему тяжело, он маму уважал.
– Ясно.
Они обе замолчали. Вера опустилась обратно на стул, словно кто-то выдернул у неё из-под ног опору.
– Я понимаю, ты не простишь меня. И не прошу. Но… если вдруг Ромке что-то понадобится, ты скажи. Я хоть так отплачу.
– Он ничего не примет от тебя. Он тоже всё понял. Ты ему звонила?
– Звонила. Не взял трубку. Потом заблокировал.
– Неудивительно.
Мария встала. Одела пальто, застегнула пуговицы, как всегда – снизу вверх. На крючке у входа висел мамин шарф, тот самый, с которым она ходила на рынок, на дачу, в поликлинику. Пахло нафталином и чем-то уютным. Она почти прикоснулась к нему – и остановилась.
– Я приду на сороковины. Если ты что-то будешь устраивать, скажи. Хотя бы тогда сделай всё как надо.
– Обещаю.
– Деньги найди. Я не дам ни копейки.
– Хорошо.
Мария вышла, не оборачиваясь. На лестничной клетке было темно и прохладно. Пока спускалась вниз, слышала, как наверху хлопнула дверь. Может, Вера всё же расплакалась. А может, просто ушла в другую комнату.
На улице дождь не прекращался. Люди с зонтами, с пакетами, кто-то с собакой. Жизнь шла своим чередом, и только внутри Марии что-то обвалилось окончательно.
Она шла по лужам, не обращая внимания на мокрые ноги. Прошла пару кварталов, свернула во двор, поднялась к себе. Дома было пусто. Сын на работе, муж уехал на дачу. Она заварила чай, поставила рядом мамины фотографии. Перевела взгляд на шкаф, где в коробке из-под крема стояли два пустых конверта.
Она тогда сама сложила туда мамины сбережения. Положила рядом записку: на похороны. И даже написала дату, когда передала всё Вере.
Открыла альбом. Там, на последней странице, были снимки с папиных похорон. Родственники, соседи, венки. Мама тогда держалась, плакала, но аккуратно. А теперь её не стало – и даже проводить её не смогли, как положено.
Мария вытерла уголком платка линзы очков. Потом отложила альбом, села прямо, взяла ручку и блокнот. Начала писать список. Кто был, кто не был, кто помог, кто просто позвонил. Размышляла вслух, шевеля губами.
А потом снова расплакалась. Не от злости. От одиночества.
Спустя несколько дней ей позвонила Вера.
– Я договорилась. Сороковины будут в доме престарелых, мама там в последнее время с ними часто общалась. Я всё сделаю.
– Сделай, Вера. Только на этот раз – по-человечески.
– Да. По-человечески.
– Я всё равно приду.
– Спасибо, Мария.
– Это не тебе. Это маме.
На сороковины пришло не так много людей. Но всё было скромно и достойно. Белая скатерть, свечи, фотографии. Люди говорили тёплые слова. Даже Вера не сказала ни одного лишнего слова. Мария смотрела на неё, и в ней будто что-то отпустило. Не до конца, но чуть-чуть.
Когда всё закончилось, они вдвоём вышли из здания. Воздух был свежий, уже без дождя.
– Я знаю, что мы уже не будем такими, как раньше, – сказала Вера.
– Да. Но всё равно… Мы сестры.
Вера кивнула. Потом вдруг наклонилась, подняла с земли тонкую веточку, покрутила в руках и сунула в карман.
– Что ты?
– Память. Вдруг пригодится.
Они разошлись в разные стороны.
А Мария шла домой – не радостная, не умиротворённая, но с лёгким чувством, что мамины глаза где-то там, на небе, всё же смотрят на них – и, может быть, чуть-чуть прощают.