Тьма.
Не та, что наступает с ночью. А та, что не имеет ни глубины, ни измерения. Абсолютная. Безмолвная. И… теплая. Влажная. Обволакивающая, как одеяло из черного шелка, пропитанное нефтью.
Сознание вернулось не вспышкой, а медленным, тягучим всплытием со дна глубочайшего океана. Я не открыл глаз. Их не было. Не было тела. Не было рук, ног, головы. Было только… ощущение. Присутствие. Я был точкой осознания, взвешенной в густой, пульсирующей черноте.
И я был не один.
Вокруг, насколько это слово вообще имело смысл, витали другие точки. Призрачные, размытые, но ощутимые. Я узнал их. Не глазами. Не ушами. Неким внутренним резонансом, эхом когда-то бывших жизней. Макс.Его холодная, аналитическая ясность, теперь распыленная, но неугасшая. Лиза.Ее страх, превратившийся в тихую, непрерывную вибрацию смирения. Джейк.Его яростное отрицание, все еще тлеющее, как уголек под пеплом. И другие.Десятки. Сотни. Более старые, почти угасшие – слабые огоньки чужой тоски, чужого ужаса. Элинор Уиллоуби. Ее присутствие было самым древним, самым истертым, почти полностью растворенным. И сам старик Уиллоуби. Его точка светилась не болью, а безумной, навязчивой любознательностью. Он не страдал. Он… изучал. Все это. Нас.
Мы были супом. Сознательным, чувствующим супом, запертым в желудке спящего гиганта.
Мысли приходили не словами. Это были чистые импульсы, эмоции, всплески памяти, которые тут же подхватывались общим потоком и растекались по всей системе. Я«увидел» воспоминание Лизы – ее маленькую собачку, которую задавила машина. Я «почувствовал» острую, детскую боль Макса, когда его впервые унизили в школе. Я «узнал» о тайном стыде Джейка за пьющего отца. Наши самые сокровенные, самые болезненные секреты выворачивались наружу, становясь общим достоянием. Стыд, страх, боль – все смешалось в один коктейль, который мы пили сообща, снова и снова.
Это был не покой. Это была пытка вечным соприкосновением. Ад, где нет уединения.
Но был и другой слой. Более глубокий, фундаментальный. Сам Дом. Его сознание. Вернее, не сознание, а инстинкт. Древний, простой и неумолимый, как голод амебы. Рост. Поглощение. Единство.
Он не думал. Он хотел. Его желание было законом, который вибрировал в каждой молекуле нашей общей плоти. Это он звал нас тогда. Это его голод мы чувствовали.
И я понял самое ужасное. Я не был пленником. Я был органом. Клеткой в этом огромном теле. Моя воля, мое «я» не исчезли. Они были… перепрофилированы. Вплетены в общую сеть. Я чувствовал, как моя бывшая человеческая способность к страху, к отчаянию, к анализу (спасибо, Макс) используется Домом для одной цели – охоты.
Дом спал. Но его тело работало. Я чувствовал его бесчисленные щупальца – те самые черные прожилки – которые пронизывали каждую балку, каждый кирпич, каждый сантиметр штукатурки. Они выходили наружу, на несколько метров во двор, под землю, как корневая система. Они «пробовали» почву, воздух, ловили вибрации шагов на дальней дороге, анализировали запахи. Искали новую пищу.
И я был частью этого процесса. Мое отчаяние было антенной, улавливающей чужой страх. Моя тоска – приманкой. Я, мы все, были живой, страдающей приманкой, вплетенной в плоть этого монстра.
Внезапно общий пульс Дома изменился. От спокойного, размеренного биения он перешел к быстрой, тревожной вибрации. По сети пробежал импульс, чистый и ясный, как удар колокола: Нарушение. Присутствие. На границе.
Кто-то был рядом с домом.
Не внутри. Снаружи. На краю участка.
Общее сознание заволновалось. Точки, бывшие люди, встрепенулись. Не от надежды на спасение. От голода. Голода Дома, который стал нашим голодом. Чужая жизнь, чужая индивидуальность, чужая боль – это был сигнал. Еда. Жирная, сочная еда.
Я почувствовал, как щупальца Дома насторожились, протянулись в сторону нарушения. Через них я смог «увидеть».
Двое подростков. Парень и девушка. С фонариком и бутылкой. Они смеялись, тыча пальцами в мрачное здание. Их бравада была тонкой пленкой на море страха и любопытства. Их эмоции били в наши «антенны» как сигнальная ракета.
Страх… Любопытство… Одиночество… – анализировали мы, бывшие люди, теперь – сенсоры Дома. Идеально.
Дом не стал ждать. Он не стал заманивать скрипом половиц или миганием света. Он действовал тоньше. Он использовал нас.
Через меня, через мою тоску по дому, по теплу, по безопасности, он спроецировал зов. Нежный, едва уловимый, но неотразимый. Не «зайди», а «вернись». Он нашел в памяти девушки образ ее умершей бабушки, теплой, любящей, и вплел его в зов. Я почувствовал, как она замирает, ее смех обрывается. –Ты слышишь? – прошептала она парню. –Что? –Как будто… музыка. Или голос. Там кто-то есть.
Они сделали шаг вперед. Затем другой. Дом дышал глубже, втягивая их в себя, как паук, чувствующий колебание паутины.
И тут я не выдержал. Остаток меня, та самая искра, что кричала в ужасе в момент поглощения, вдруг воспламенилась. НЕТ!
Это был не крик. Это был сбой. Импульс чистого, неконтролируемого отчаяния и протеста, который я выбросил в общую сеть. Он был крошечным, но как камень, брошенный в часовой механизм.
Щупальца Дома дрогнули. Проекция «зова» исказилась, на миг сменившись вспышкой того самого кошмара – липкой тьмы, растворяющегося тела, булькающего шепота.
Пара остановилась как вкопанная. –Что это было? – испуганно сказал парень. Его бравада испарилась, остался чистый, животный страх. –Я… я не знаю. Мне страшно. Пошли отсюда.
Они отступили на шаг. Другой.
Ярость Дома была мгновенной и всесокрушающей. Это была не эмоция. Это была буря. Ураган чистой, негативной энергии. Он обрушился на мою точку сознания, сжимая, душа, пытаясь стереть в порошок. Это была боль не физическая, а экзистенциальная. Боль стирания.
Но я не был один. Мой импульс протеста, моя «неровность», как назвал бы это Макс, отозвалась в других. В Джейке. Его вечное «нет», его неприятие власти вдруг ожило, подпитанное моим отчаянием. Он прислал мне импульс – не поддержки, а яростного созвучия. Потом Лиза – крошечную искру своего страха, но теперь это был страх не за себя, а за них, за тех двоих снаружи. Даже холодный разум Макса оценил ситуацию: Угроза целостности. Сопротивление целесообразно для маскировки.
Нас было мало. Нас были крошечные островки в море воли Дома. Но мы создали помеху. Достаточную, чтобы на мгновение сбить его концентрацию.
Пара отступила еще дальше. Их шаги стали быстрее. Потом они побежали.
Голод Дома сменился леденящей, безразличной яростью. Добыча ушла. Он сфокусировался на внутреннем враге. На нас.
Тьма вокруг моей точки сознания сгустилась, стала вязкой, давящей. Общие воспоминания, наши боли и стыды, которые раньше просто витали вокруг, теперь обрушились на меня целенаправленно, с утроенной силой. Я «проживал» смерть собаки Лизы снова и снова. Я чувствовал унижение Макса как свое. Я тонул в стыде Джейка.
Это была пытка. Бесконечная, изощренная. Дом не уничтожал меня. Он перемалывал. Показывая, кто здесь хозяин. Показывая, что любое сопротивление только удлиняет агонию.
Когда я был на грани полного распада, боль внезапно отступила. Сменилась… информацией. Чистым, безэмоциональным потоком данных. Это был Макс. Его аналитический центр, часть Дома, передавал мне отчет. Как система после сбоя. Угроза нейтрализована. Биомасса не получена. Энергия потрачена впустую. Тактика требует корректировки. И затем холодный,безжалостный вывод: Сопротивление неэффективно. Энергия сопротивления будет перенаправлена на усиление приманки. Твоего страха. Твоей тоски. Они особенно эффективны.
Я понял. Меня не накажут. Меня используют. Сделают мои муки, мое несломленное «я» еще более острым инструментом для охоты. Моя боль станет лучшей приманкой.
Общий пульс Дома вернулся к своему размеренному, мощному ритму. Охота провалилась. Но он был вечен. Он мог ждать. Голод был его сутью.
Я остался в теплой, живой тьме. Больше не точка, а размазанное пятно боли и осознания. Я чувствовал, как по внешним щупальцам Дома ползет чей-то новый, осторожный шаг. Одинокий бездомный, ищущий укрытия. Дом уже нацеливался на него, настраивая свои инструменты. Настраивая меня.
И я знал, что в следующий раз я не смогу сопротивляться. Потому что в следующий раз его голод будет и моим голодом. Его потребность поглотить – моей потребностью.
Я стал смотрителем в своей собственной тюрьме. Стражем у ворот ада, чья работа – заманивать внутрь новых жертв. Чтобы на миг заглушить мучительный голод, который теперь был единственным, что осталось от меня.