Сковорода первая. Блин девятнадцатый.

Эх, хороша ты доля дворняцкая, и дышится легко, и пишется легко, а пишем мы метлой по асфальту ,сметаем снег. Он пока лишь порхает сегодня, подсыпает, к вечеру будет много. Красивый, пушистый, одуряюще свежий... Наташка, однокашница, почему без метлы и в новом прикиде? Милицейский бушлат на двух верхних пуговицах, вместо остальных, только ниток обрывки. Зато на одном плече майорский погон, на другом, из фольги снежинка, на спине три крышки пивные, навечно кем-то впечатанные. "Хороша, хороша ты сегодня, Наташа. А зачем пистолет? А-а-а, травмат настоящий". В левой руке, забинтованной, (недавно Наташа усмиряла ротвейлера, гад хотел съесть её тойку). "Зачем пистолет?" "Лену жду". Глаза карие, на широком открытом лице, сегодня печальны и смотрят куда-то. "А зачем тебе Лена, Наташа?" Лена, техник-смотритель, баба танк. Застрелить." "А, что так?" "За наледь наехала, у второго подъезда." Всё понятно, тему срочно менять, срочно, срочно. "Да забей ты, Наташа, было б за что?" "У тебя день рождения завтра. Слушай, разведем костерок Вале в спальню". "Приходи, разведём". Мы частенько разводим костёр у Наташи из ольховой щепы, и пускаем Вальке в отдушину, потому что она и вредна, и кичлива, и уж очень мнит о себе. "А на стол что задумала, что за главное блюдо?" "А решила язык, язык с хреном и в зелени." "Завтра утром на рынок, ещё снег упадет. Да и наледь.., а наледь подождёт", - сурово брови сдвинув, закончила беседу. Со ствола сдув снежинку, положила травмат вглубь кармана. "Отложим", - и пошла... Наташа родилась здесь, в подвале, и вся жизнь её всем видна, и она видит всех, всех и каждого... Быстро приходит зимнее утро, снег обильный, тяжёлый утомил. У Наташи убрано, но лёд нетронут. Три тётки стоят у подъезда, три техника. Как и все техники, сытые, гладющие, лоснящиеся, как лариски из мусокамеры бизнескласса. Лариски, по-дворницки, значит крысы. Бриллианты в ушах, на пальцах, даже в... Дорого-богато. Не умеют они ни читать ни писать, но умеют считать, это главное. А вот и Наташа. "Наташа, Наташа, ты где, скорей ледоруб. Надо наледь убрать, сейчас глава управы пошёл в подъезд к важным людям, чуть не упал. Так ругался..." "Не х...й ему здесь ходить." "Кто ж там важный, здесь важней меня нет." "Наташа надо убрать." "Слушай, Лена, шли б вы кобыле в трещину, я всю ночь двигала снег, а сейчас мне на рынок. Он, волчара, пусть ендову залатает, как текла, так течёт, и меня пусть не грабит. А будет ходить, точно еб...тся." Наталья уходит. Гнев и ярость багровеют на лицах, сразу трёх отодвинутых женщин. Женщина в гневе страшна, словно кат, заносящий топор, но нельзя, Наташа родилась в подвале дома большого, её робко любит, жалеет весь дом, она Бога узрит... А вот и глава управы выдвигается из подъезда, Баргузин на плечах и объём впечатляет и... Аки старый рыдван, в стиле.., в стиле ампир, человек государственный, нет не падает, с громом грохается, все пружины и клочья конской шерстины, всё и сразу выдав наружу... Дамы, три сразу, тянут папу, поднять, так стараются, сверкая каменьями... Да где там, тоже падают все... Здесь надолго. Пойду. Господь не оставит. Помнить надо всегда, всякий зверь идёт только тропою своей, потому как, тропы чужие ведут в западню. А ты Наташка иди смело, пусть сверкает снежинка на левом плече, а на правом майорский погон милицейский, на спине же, три крышки пивные, что впечатал кто-то навечно. На своей тропе не упасть.