Запах гвоздики бил в нос так резко, что я прикусила щёку изнутри. В ритуальном зале пахло ещё воском, лакированным деревом и чем-то липким — то ли освежителем воздуха, то ли страхом. Венки громоздились у стен, белые карточки с чёрной каймой покачивались от сквозняка. «От любящей семьи», «От коллектива», «От соседей по дому». Я искала глазами свой — скромный, без ленты, просто «Памяти Анатолия Петровича».
— Зачем ты пришла на похороны? — Голос Людмилы, его сестры, прозвучал так тихо, что я сначала подумала — показалось. Но её холодная ладонь легла на мой локоть, а взгляд скользнул по моим чёрным ботинкам, словно оценивая, достойна ли я вообще здесь стоять.
Запах её духов — тяжёлых, дорогих — заглушил гвоздику. Я подняла глаза. Людмила стояла так близко, что видны были мелкие морщинки у её губ, тонкий слой пудры на носу. За её спиной маячили другие родственники — племянник Олег, тётя Клара, кто-то ещё из дальней родни. Кто-то фотографировал венки на телефон.
— Проститься, — ответила я, и мой голос показался мне чужим — слишком ровным.
— Проститься, — передразнила Людмила. — С человеком, которого знала... сколько? Полгода? Год?
Два года и четыре месяца, хотела сказать я, но промолчала. Поставила сумку рядом со скамьёй, крепче сжала в руке пакет с конвертом. «Вскрыть при всех, когда прозвучит моё имя», — написал он корявыми буквами на внешней стороне. Этот конверт адвокат передал мне вчера вечером вместе с ключом от квартиры.
Ведущий церемонии — мужчина лет пятидесяти в чёрном костюме — поднял руку, призывая к тишине. Стеклянная дверь зала запотела от дыхания собравшихся, за ней тянулся мелкий октябрьский дождь. Номер зала — 3 — горел тусклой лампочкой над входом.
— Мы собрались, чтобы проводить в последний путь...
Людмила отошла, но продолжала сверлить меня взглядом. Олег что-то шептал на ухо тёте Кларе, та кивала, время от времени поглядывая в мою сторону. Я знала, о чём они говорят. «Сиделка», «охотилась за его деньгами», «в семью не входит».
Металлический привкус появился на языке. Пальцы стали ватными. Я попыталась сосредоточиться на голосе ведущего, на шорохе чёрной ткани, на глухих звуках — стук крышки гроба, скрип колёс каталки.
На поминках в кафе «Уют» разговоры потекли привычно. Кутья в глубоких мисках, стопки, расставленные по три, скатерть в мелкий цветочек. Запах гвоздики сменился запахом кофе и чего-то ещё — корицы, что ли. Людмила села во главе стола, рядом с ней устроились Олег и тётя Клара. Мне достался дальний угол.
— Квартира большая, в центре. Трёшка, — негромко говорила Людмила, разламывая кусок хлеба. — Сколько сейчас такие стоят?
— Миллионов пять, не меньше, — отозвался Олег. — А может, и больше. Смотря какой этаж.
— Четвёртый, — машинально сказала я.
Они обернулись ко мне так синхронно, словно отрепетировали. Людмила прищурилась:
— А ты откуда знаешь?
— Я... бывала там.
— Да ну? — Олег отложил вилку. — А мы, родная семья, последний раз были там на Новый год. Три года назад.
Я хотела возразить, что он звонил мне каждую неделю последние месяцы, что я меняла ему повязки, покупала лекарства, читала вслух газету, когда глаза стали плохо видеть. Что он диктовал мне пароль от электронной почты «на случай, если что». Но в горле пересохло.
— Завещание, конечно, на нас, — продолжала Людмила, как ни в чём не бывало. — Это само собой. Мы — семья.
В кармане её пальто, висевшего на спинке стула, торчал уголок чека. Я успела разглядеть синий штамп ломбарда. Олег и тётя Клара тихо спорили о памятнике — мрамор или гранит, какой дороже.
— Адвокаты — это всё спектакль, — говорила Людмила. — Формальность. Сейчас он уйдёт, и мы всё решим как нормальные люди.
В этот момент дверь кафе открылась, и вошёл мужчина с кожаным портфелем. Высокий, аккуратный, в очках. Адвокат Сергей Николаевич Громов, как он представился по телефону. В руке у него был плотный серый конверт с красной восковой печатью.
Людмила поставила стопку так резко, что водка расплескалась на скатерть.
— Господа, — сказал адвокат, подходя к столу. — Я пришёл по завещанию Анатолия Петровича Морозова. Требуется оглашение в присутствии заинтересованных лиц.
— Мы и есть заинтересованные лица, — быстро сказал Олег. — Семья.
— Да, а также... — адвокат достал из портфеля список, — ...гражданка Надежда Викторовна Синицына.
Все головы повернулись ко мне. Я подняла руку:
— Это я.
Людмила побледнела. Адвокат сел, раскрыл портфель, достал диктофон и положил его на стол рядом с серым конвертом.
— Будет оглашено волеизъявление гражданина Морозова Анатолия Петровича, удостоверенное нотариусом Петровой Еленой Михайловной двадцать третьего августа текущего года.
— Постойте, — Людмила дрожащими пальцами потянулась к конверту. — Это... это правда?
— Завещание составлено в присутствии свидетелей через неделю после выписки покойного из больницы, — сухо ответил адвокат. — Нотариально удостоверено, внесено в Единую информационную систему под номером 77-04-18-0011547. Копия направлена в нотариальную палату.
У меня в сумке лежал блокнот Анатолия Петровича — он передал его мне за три дня до смерти. На последней странице корявым почерком: «Не забыть — оплатить Наде за сентябрь, купить Мурке корм». Мурка — его кошка, рыжая, с белым пятном на груди.
— Всё можно оспорить, — прошипела Людмила. — В суде. Это... это неправильно.
— Можно, — согласился адвокат. — Хотите — обращайтесь в суд. Но сейчас я обязан огласить текст завещания согласно статье 1119 Гражданского кодекса.
Олег уже снимал на телефон. Тётя Клара судорожно теребила салфетку.
Адвокат сломал восковую печать. Конверт хрустнул. Внутри лежали несколько листов — плотная бумага с водяным знаком, нотариальная печать, синие чернила.
— «Я, Морозов Анатолий Петрович, будучи в здравом уме и твёрдой памяти, завещаю...» — начал читать адвокат.
Я сжала руки в замок, чтобы не дрожали. Людмила смотрела на меня так, словно хотела испепелить.
— «...завещаю всё моё имущество, включая квартиру по адресу улица Тверская, дом 15, квартира 73, денежные вклады в Сбербанке России и ВТБ, а также личные вещи, гражданке Синицыной Надежде Викторовне, 1987 года рождения».
Тишина была такой плотной, что слышно было, как за окном шуршат листья.
— «Назначаю её душеприказчиком по исполнению данного завещания с правом подписи всех необходимых документов. Прошу позаботиться о моей кошке Мурке и оплачивать содержание могилы».
Олег уронил телефон на стол. Людмила медленно поднялась:
— Этого не может быть.
— Может, — тихо сказала я. — И есть.
Адвокат продолжил читать. Перечень имущества: квартира площадью 89,7 квадратного метра, два вклада в банках на общую сумму 1,8 миллиона рублей, завещательное распоряжение по депозитной ячейке в Сбербанке, личные вещи, включая коллекцию виниловых пластинок и фотоаппарат «Зенит».
— «Причина данного решения — благодарность Надежде Викторовне за уход и заботу в последние годы жизни. Она единственная из окружающих меня людей, кому я могу доверить исполнение моей последней воли».
Последняя фраза завещания: «Родственникам оставляю память обо мне и прошу их принять моё решение с пониманием».
Людмила всё ещё стояла, покачиваясь. Лицо у неё стало серым.
— Это... это подделка, — выдавила она. — Он не мог... мы же семья!
Адвокат сложил листы, убрал в конверт.
— У вас есть полгода на подачу заявления о недействительности завещания. Для этого нужны веские основания — доказательства невменяемости завещателя, принуждения, подделки подписи. Экспертиза почерка, медицинские документы, показания свидетелей.
Он достал из портфеля ещё один конверт — потоньше.
— Здесь копия завещания для нотариуса, опись имущества и завещательные распоряжения по банковским вкладам. Завтра в десять утра — приём у нотариуса Петровой для подачи заявления о принятии наследства. Адрес — улица Неглинная, дом 8, офис 305.
Я взяла конверт. Бумага была прохладной, шершавой.
— Надежда Викторовна, у вас есть вопросы?
— Что с кошкой? — спросила я.
— Она у соседки, Анна Семёновна Крылова, квартира 75. Анатолий Петрович оставил инструкции по уходу и деньги на корм до конца года.
Я кивнула. Все смотрели на меня — кто с ненавистью, кто с любопытством, кто с каким-то странным уважением.
— И что теперь? — спросил Олег.
— Теперь стандартная процедура принятия наследства, — ответил адвокат, собирая бумаги. — Шесть месяцев на вступление в права, оценка имущества, расчёт с кредиторами, если таковые имеются. Всё по закону.
Людмила рухнула на стул.
— Господи, да что он в тебе нашёл? — Голос её стал тонким, плаксивым. — Ты же чужая! Совсем чужая!
Я посмотрела на неё — на размазанную тушь, на дрожащие руки, на пятно водки на блузке. На Олега с его растерянным лицом. На тётю Клару, которая всё теребила салфетку.
— Знаете, — сказала я тихо, — он последние полгода каждый день спрашивал меня: «Надя, а ты завтра придёшь?» И я приходила. Каждый день. Меняла повязки, покупала лекарства, читала газеты, кормила Мурку. А вы звонили раз в неделю узнать, живой ли ещё.
— Мы работали! — вскинулась Людмила. — У нас свои семьи!
— А у меня тоже работа была. И своя жизнь. Но когда ему было плохо, он звонил мне, а не вам.
Адвокат встал, застегнул портфель.
— До встречи завтра, Надежда Викторовна. Документы у нотариуса будут готовы к десяти утра.
Когда он ушёл, в кафе повисла тишина. Потом Людмила резко поднялась:
— Мы не оставим это так.
— Как знаете, — ответила я, доставая из сумки прозрачный файл. Аккуратно положила туда копию завещания, опись имущества, листок с адресом нотариуса. — Только учтите — всё заверено, свидетели есть, медкомиссия подтвердила его вменяемость на момент составления завещания.
— Откуда ты знаешь? — прищурился Олег.
— Я была с ним в больнице. Расписывалась в журнале посещений. Каждый день, помните? А вы последний раз навещали его в мае.
Людмила что-то буркнула себе под нос и потянулась за пальто.
— Увидимся в суде, — бросила она на прощание.
— Обязательно, — согласилась я.
На следующий день ровно в десять утра я стояла у кабинета нотариуса Петровой. Елена Михайловна оказалась женщиной лет пятидесяти с короткой стрижкой и внимательными глазами. Кабинет небольшой — стол, два кресла, сейф в углу, принтер тихо жужжит, печатая документы.
— Заявление о принятии наследства, — сказала она, протягивая мне готовый бланк. — Подпишете здесь, здесь и здесь.
Ручка скрипнула по бумаге. Печать легла глухо, оставив выпуклый оттиск с гербом.
— Оценку имущества нужно заказать в течение месяца. Вот список аккредитованных оценщиков.
— А кредиторы?
— По предварительным данным — коммунальные платежи и задолженность по кредитной карте. Небольшие суммы, не критично.
Я сложила документы в файл, поставила напоминание в телефоне: «Оценщик — до 20 ноября».
Из нотариальной конторы поехала в МФЦ за выпиской ЕГРН по квартире. Номерок из автомата — 2847, окно «Недвижимость». Девушка-оператор, не поднимая глаз от монитора:
— Документы, цель получения выписки.
— Наследство. Вот заявление нотариуса.
— Готово будет через три дня, получите СМС.
В банке оказалось проще — завещательные распоряжения уже внесены в систему, остатки по счетам: 967 тысяч в Сбербанке, 834 тысячи в ВТБ. Плюс депозитная ячейка, содержимое неизвестно.
— Доступ получите после оформления свидетельства о праве на наследство, — объяснил менеджер. — Через полгода.
К вечеру у меня была полная картина. Квартира, деньги, кошка, коллекция пластинок и фотоаппарат деда. И обязательства — могила на Ваганьковском кладбище, уход за Муркой, долги по коммуналке.
Я поехала на Тверскую, к его дому. Соседка Анна Семёновна встретила меня с Муркой на руках.
— А я думала, придёт сестра его, Людмила, — сказала она, передавая мне толстую рыжую кошку. — Только она вчера приезжала, ключи требовала. Говорю — у меня нет, у адвоката спрашивайте.
Мурка мурлыкала, тёрлась о мою щёку. В квартире пахло знакомо — его одеколоном, кофе, старыми книгами. На кухне в углу стояла мисочка с остатками корма, рядом — блюдце для воды.
Я прошла в комнату, где он лежал последние месяцы. Кровать заправлена, на тумбочке — стопка газет, очки, пузырьки с лекарствами. На подоконнике — толстая восковая свеча, которую я покупала ему на Пасху.
В письменном столе — ящик с документами. Паспорт, свидетельства, справки из больницы. И отдельная папка с надписью «Для Нади». Внутри — список лекарств для Мурки, телефоны ветеринара, календарь с отмеченными датами уборки могилы, конверт с деньгами и запиская: «На цветы и свечи».
Я зажгла свечу на подоконнике. Воск пах так же, как в ритуальном зале, но здесь это было не страшно. Тихо, спокойно. Мурка устроилась на его кресле, мурлыча.
Телефон зазвонил. Людмила.
— Алло? Это ты?
— Я.
— Слушай... — голос у неё был другой, не такой злой. — Может, договоримся? Половину тебе, половину нам? По-честному?
— Людмила, — сказала я, глядя на горящую свечу, — вы же не хотели его видеть, когда он болел. Говорили, что заразно. А теперь хотите наследство делить?
— Но мы же родня!
— А я — нет. И что? Он выбрал меня. Примите это.
Пауза. Потом:
— Ну и иди ты...
Гудки. Я убрала телефон, погладила Мурку. В папке «Для Нади» нашёлся ещё один конверт — с ключом от депозитной ячейки и запиской: «Там альбом с фотографиями моих родителей. Отдай Людмиле, если спросит. А пластинки оставь себе — ты любишь джаз».
Я действительно любила джаз. Он включал мне Эллу Фицджеральд, когда я убиралась в квартире, а сам лежал и рассказывал, где какую пластинку купил, в каком году.
На следующий день написала Людмиле СМС: «В депозитной ячейке альбом с фотографиями ваших родителей. Когда оформлю наследство, передам вам. Мне нужен только адрес для курьера».
Ответ пришёл через час: «Оставь себе. Не надо нам ничего от тебя».
Через полгода получила свидетельство о праве на наследство. Плотная бумага с гербовой печатью, подпись нотариуса Петровой, штамп «Копия верна». Такой же глухой звук, как крышка гроба в ритуальном зале.
В депозитной ячейке действительно лежал альбом — старые чёрно-белые фотографии, люди в военной форме, женщина в белом платье. И ещё конверт с надписью «Наде от деда Толи». Внутри — фотография нас двоих. Я держу Мурку, он сидит в кресле, улыбается. На обороте его рукой: «Спасибо за всё. Ты настоящая семья».
Сейчас, когда я пишу это, прошёл уже год. Живу в его квартире, Мурка ожирела от хорошей жизни. По субботам езжу на кладбище — убираю могилу, меняю цветы, зажигаю свечи. Пластинки слушаю по вечерам.
Людмила так и не обратилась в суд. Иногда встречаю её у дома — она живёт неподалёку. Кивает холодно, но без злобы. Просто как чужой человек.
А вчера пришло письмо из юридической конторы. Олег умер — сердце. Оставил завещание на жену и детей. Интересно, навещали ли они его в больнице?
Я сложила письмо в папку с документами, поставила чайник. За окном шёл дождь, как тогда, в ритуальном зале. Но теперь дождь казался не грустным, а просто дождём. Мурка мурлыкала на подоконнике рядом с потухшей свечой. Пахло воском, кофе и тишиной.
В папке «Для Нади» я храню его последнюю записку, которую нашла уже после похорон: «Не вини их. Они просто не умеют любить по-настоящему. А ты умеешь. Спасибо тебе».
Не виню. Зачем? У каждого своя семья. У кого-то — кровная. У кого-то — по выбору. Главное — чтобы она была настоящей.