Всегда думал: деньги, статус, удобства — вот что определяет успех. Джон Смит. 47 лет. IT-директор транснациональной корпорации. Приехал в Россию подписывать контракт, да и заодно посмотреть, как тут у вас дела обстоят.
Рабочий ритм — всё по расписанию, всё держу под контролем. Когда Александр Петрович Морозов — лихой, казалось бы, старый волк, коллега по встречам в Zoom — вдруг позвал не в ресторан, не в конференц-зал, а на "корпоратив на природе", я внутренне скривился.
— У нас тут свой стиль, — подмигнул Морозов. — Не обижайтесь на наши традиции.
Я ожидал, что всё пройдёт чинно-благородно: столы, кристальные бокалы, галстуки на груди. Спокойно, официально. Могу быть вежливым гостем — многократно проверено.
В пятницу в фойе отеля толпятся коллеги с похрапывающими сумками, кто-то в шортах и футболках, Ольга — секретарь — щеголяет в ярком летнем платье, как в кино про советское лето. На автобусе нам ехать "на природу", хотя до последнего не верил, что это всерьёз.
В дороге разговоры простые: кто про погоду, кто спорит — будет дождь или нет, кто мечтает поймать живую щуку на старом удилище. Сижу, смотрю на них, пытаюсь понять — они обсуждают, какой мог бы быть доход у компании, а вместо этого думают... о празднике. Странно.
— Вам, Джон, шашлык наш попробовать надо, — говорит финансовый директор Павел.
— Ага, шашлык — это вам не стейк на гриле. Тут святое дело, — откликается Дмитрий-программист.
Что ж... Пока не понятно. Я держусь настороженно — американский рефлекс: мало ли, чего ждать от нового коллектива вообще, да ещё и такого народного размаха.
Я хорошо помню то ленивое московское утро, когда впервые переступил порог русского офиса. На улице ещё дрожал прозрачный майский воздух, а в здании с облупленной лепниной уже витал запах свежеобжаренного кофе и чего-то неуловимо домашнего... Что это было? Может быть, солнечный свет, разлившийся в старых коридорах, а может – улыбки людей, которые просто радовались новому дню.
— Джон, привет! Как долетел? — первым вышел навстречу Сергей, крепкий, лысоватый, с фирменной “дружелюбной” улыбкой, под которой чувствовалась не принужденная учтивость, а почти детская радость. Остальные тоже оживились: кто-то хлопнул меня по плечу, кто-то тут же показал фотографии с недавнего пикника — вся команда, шашлыки на мангале, кто-то с гитарой, кто-то с собакой, кто-то вообще босиком в траве.
Я будто оказался не на работе, а на семейном празднике.
Рабочие вопросы здесь решались удивительно быстро — словно и не работа вовсе: “Ребята, у меня затык с багом…” — “Давай сюда, ща разберёмся!” — и через пять минут спор уже обрастал шутками, придумывались миллионы несуществующих причин и анекдотов, а потом кто-то приносил чай и пряники.
Тут не было глухих кабинетов, никто не прятался за выключенными экранами мониторов, и даже начальство спокойно могло пошутить:
— Ну что, гроза стартапов, опять забыл залогиниться в систему?
Когда я возвращался в свой родной Сан-Франциско, словно бы пересекал невидимую стену: вокруг снова выстраивались чистые, холодные пространства с идеально выстроенными рабочими местами. Каждый был вежлив, но отстранён. Коллеги здоровались, но вскользь, будто бы вспоминая свои репетированные “How are you?”
— Fine, — отвечал я по инерции.
Больше никто не интересовался, что у меня на душе.
В один из вечеров, когда Сан-Франциско окутал лёгкий туман, а в парке пахло свежестью травы и морем, мы снова собрались своей теперь уже не совсем формальной командой. Кто-то принес домашний пирог, кто-то яблоки. Мэри вдруг неожиданно достала маленькую колонку — заиграла музыка. Не наша, не российская, а старый джаз, но всё равно было что-то в этом общем дыхании момента.
Я поймал себя на мысли: первые недели здесь я отчаянно скучал. Даже хотел бросить всё и уехать обратно. Каждая мелочь напоминала о Москве: старые фонари, падающие листья, как смеялись коллеги вечерами, и как просто там было быть… собой.
А тут — всё иначе. Но вот уже кто-то зовёт меня к столу. Джеймс машет рукой, зовёт прочитать тост:
— Джон, давай по-русски,Teach us something new!
Я краснею, смеюсь, как мальчишка:
— У нас так: “За дружбу, которая пересекает океаны!”
Под смех и аплодисменты я понимаю: теперь это мой дом. Меня не только “терпят” или “вежливо слушают”, меня ждут. Мне доверяют, как когда-то Сергею или Лене. И пусть у всех свой акцент, привычки, болячки, воспоминания — но сейчас мы вместе. Как один огромный шаткий, но тёплый русско-американский кружок.
Но, конечно, были и вопросы. Иногда мне казалось, что я так никогда полностью не стану “своим” — ни здесь, ни там. Вот вроде бы смеются, обнимают на прощание, но я по-прежнему скучаю по русским “обнимашкам”, по взгляду, в котором — понимают с полуслова.
В те вечера писем от Сергея стало меньше, и вдруг он прислал только одно:
“Ты там держись. Дружба — как мост. Иногда кажется, что он не выдержит. Но знай, держать его можешь только ты.”
Я подумал тогда: а ведь он, возможно, прав. Мы сами строим эти мосты, кирпич за кирпичиком — чай, улыбка, рукопожатие, рассказанные у костра истории. В итоге не важно, на каком языке говорят твои друзья, если сердце понимает.
В тот пятничный вечер, возвращаясь домой, я вдруг остановился около лавочки. Сел и долго смотрел на ускользающий закат. И впервые не чувствовал себя одиноким.
Прошло ещё несколько месяцев. Город всё больше становился своим, улочки — родными, а лица в команде — тёплыми и близкими. По субботам я всё ещё ходил в русский магазин — как ритуал, чтобы купить пару пирожков, вспомнить вкус детства. Продавщица Наташа уже улыбалась по-свойски и запасала мой любимый “московский” батон заранее.
Но самое удивительное — к новому кругу привычек добавились и американские радости: вечерняя прогулка по набережной, чашка крепкого кофе с корицей, маленькая собачка Мэри, которую я иногда выгуливал, когда она уезжала к дочери. И каждый раз ловил себя на мысли: если бы пару лет назад сказали, что так будет – я бы не поверил.
В октябре пришло письмо от Сергея. Он наконец-то решился переехать в Питер и начать жизнь после развода сначала. В письме было немного:
“Ты был прав — если сердце просит перемен, надо идти. Как там у вас говорят? Take care, мой старый друг”.
Я перечитал это письмо раз пять. Слёзы защекотали в уголках глаз.
В тот вечер я набрала Мэри.
— Можешь выйти на минутку? Просто так…
Она вышла, в огромном вязаном шарфе, и принесла мне горячий яблочный сидр.
— Всё хорошо?
Я кивнул.
— Просто захотелось сказать спасибо. За всё, что есть у меня сейчас.
И она, обняв меня по-матерински, ответила:
— Ты уже давно наш. Только сердце всегда оставляет корни там, где ему было хорошо.
Смех. Слёзы. Тёплый февральский воздух.
А потом мы отправились домой — каждый в свою сторону, чтобы наутро снова встретиться.
Ведь мосты, если их строить с любовью, никогда не рушатся. Просто иногда надо сделать шаг навстречу и улыбнуться — даже сквозь щемящую радость и лёгкую грусть.