Когда мне впервые предложили поехать в Россию, откровенно говоря, я колебался. Слишком много забот в Баварии, старая школа пивоварения требовала моего внимания, а в каждом утре, наполненном запахом солода и тяжёлым баварским небом, была устоявшаяся предсказуемость, к которой я привык. Но... что-то внутри меня — быть может, тихий голос молодого Ханса, каким я когда-то был, — толкнуло меня принять приглашение.
Я тогда не знал, что эта поездка станет не просто деловой встречей, а чем-то большим. Чередой напоминаний о том, как сильно меняются вкусы, люди, даже сама жизнь, если позволить ей повернуть не туда, где ждёшь...
Москва встретила меня не по-домашнему строго — туманным утром и равнодушием улиц. Я сидел в такси, глядя на проносящиеся мимо лица, и думал: «Как странно, спустя десятилетия профессии снова оказаться в роли ученика». Я — Ханс Мюллер, потомственный пивовар в четвёртом поколении, приехал учиться у молодых, неизвестных мне русских мастеров.
Выставку помню размыто: шум, свет, суета — и на вкус всё совсем другое. Но среди тех первых глотков выделился один, тёмный, густой, — стаут с кедровым орехом. Я попробовал его поневоле, ради интереса — и вдруг ощутил на языке детство. Шоколадный оттенок, как у маминых пирогов, горчинка кофе, напоминающая ранние утренние разговоры на кухне. В памяти всплыли лица семьи — тех, кто учил меня различать тонкие полутона во вкусе лагера, терпкие нотки пшеничного.
Я задумался о том, как много в нашей жизни зависит от случайности. Вот так: приехал испытать новое, а словно оказался на старых дорогах собственной памяти...
В тот вечер я долго смотрел из окна московского отеля — на редкие снежинки, которые летели, кружась, как когда-то в Мюнхене. Смешное дело — иной раз грусть приходит не от потери, а от осознания того, сколько ещё у тебя впереди неизведанного. И как редко хватает духу сделать шаг за знакомую черту.
На следующий день после выставки, я вышел из отеля ранним утром. Дышится в Москве иначе, чем в Мюнхене — то ли из-за бескрайних просторов за кольцевой, то ли от причудливо перемешанных запахов чёрствой булки, горячего асфальта и далёкой влаги, о которой любят шептать берёзы.
Я брёл по переулкам, не зная, куда иду, — и чувствовал себя ни больше ни меньше как юношей в первые недели учёбы. Глупо ведь, но с каждым новым городом я словно становлюсь младше, сбрасывая привычное, приобретая неуверенность. В России всё иначе: улыбки сдержанные, слова простые, но в глазах часто читаешь то, что не скажут даже при самом душевном застолье.
«Вы тоже пивовар?» — окликнул меня кто-то у московской кофейни, весело щурясь. Эрнест — так он представился — был местным пивным энтузиастом, смешного нрава, с глазами искателя сокровищ. Он сразу подсел ко мне, будто мы знакомы лет двадцать, и стал рассказывать — про московские бары, про редкие сорта, про свою бабушку, которая делала домашний еловый квас.
Я слушал, и думал: «Вот ведь — незнакомец, а словно свой». В какой-то момент Эрнест позвал меня прокатиться к Подмосковью, где, по слухам, варили самый необычный эль — с берёзовым соком и мёдом. Я, не раздумывая, согласился. В молодости я давно бы сказал «нет» — боялся бы уйти с маршрута, не вписаться в распорядок. А сейчас... теперь уже страшнее стало не попробовать.
Дорога была долгая, машина подпрыгивала на ямах, а окружающий пейзаж — тёмные ели, бесконечные поля, крыши деревенских домов — казался чем-то волшебным, почти сказочным. Будто попал в картинки из старых детских книг.
Приехав, мы попали в шумную маленькую пивоварню — изба на окраине деревни, чудом не развалившаяся за долгие годы. Хозяин, крепкий мужчина с пушистыми белыми усами, встретил нас сдержанно, по-русски: «Пробовать будете?»
Мы стояли за длинным деревянным столом, бокалы наполняли янтарной пеной. С первой ноты я ощутил лёгкую кислинку, потом — тонкую сладость мёда, а где-то далеко, на самом краю вкуса, проступили нюансы берёзового сока... Я закрыл глаза. В этот момент меня захлестнула волна воспоминаний: папа с большой кружкой на летнем пикнике, прабабушка, рассказывающая про войну, детское чувство защищённости, когда кажется, что опасности нет нигде на свете.
Люди за столом смеялись, перебрасывались шутками, обсуждали урожай, вспоминали о чем-то своём... Я был чужим, но в эти короткие мгновения чувствовал себя частью их мира.
Весь вечер был соткан из простых радостей: хрустящий хлеб, острые соленья, разговоры без масок. Казалось — я стал другим: чуть мягче, чуть открытее, чуть добрее к своим воспоминаниям. Я вспоминал мать, её привычку гладить меня по макушке, будто выгоняя тревоги.
Ближе к ночи я пошёл на улицу — воздух был наполнен морозом и запахом дымящихся печных труб. За околицей — берёзы, как бледные призраки в лунном свете. Я стоял, прислушиваясь к себе, и вдруг словно ясно понял: профессионализм — дело важное, но намного важнее — простое умение удивляться жизни вновь и вновь. Не стыдиться того, что сердце замирает от нового глотка, что хочется смеяться, даже если вокруг — чужой язык...
Мысленно я обратился к отцу: «Спасибо, что научил радоваться простым вещам. Иначе я бы так и не понял этого волшебства».
На четвёртый день я проснулся рано. За окном мелко моросил декабрьский снег — такой, будто кто-то тихо встряхивал скатерть из ваты над этим молчаливым городом. Я долго сидел с кружкой кофе, вглядываясь в промозглую белизну, и вдруг осознал: сейчас, вот здесь, я дома не меньше, чем у себя, под деревянными сводами старого баварского дома.
В голове путались воспоминания о вчерашнем вечере. Привкус берёзового сока и меда — будто отпечаток на сердце. Эрнест прислал утром смс: «Ханс, спасибо. Надеюсь, запомнишь этот эль! Я в баре у Аркадия, заходи — если соберёшься».
Запомню ли? Конечно. Такими вечерами не разбрасываются. Но было что-то ещё — намного острее, чем вкусовые впечатления. Ощущение, что, растерявшись во всех новых привычках русских, я вдруг нашёл какой-то свой порядок. Чуть дерзкий, чуть наивный. Я просто должен был встретиться ещё раз — с этой страной, с собой прежним, с глазами, ставшими чуть мудрее.
Пока я собирался, в дверь постучали. Открываю — стоит пожилая женщина, квартирная хозяйка, утро ещё не рассыпалось по свету.
— Простите, сынок, не разбудила? Собралась вот к дочери, пирог испечь… Вы не аппетитный парень, но всё же — возьмёте с собой кусочек? — Она протянула мне завернутый в полотенце уголок ароматного пирога.
Я растерялся. Женщина улыбнулась — и вдруг глаза её чуть потускнели.
— Это я всегда, знаете, пеку. Когда грустно или, когда праздник. Для меня это как знак: всё хорошо, дом полный. А вы тут один…
От этих простых слов защемило внутри. Я посмотрел на неё, попытался найти слова — привычные, немецкие, сухие. И вдруг сказал — по-русски, запинаясь: «Спасибо вам большое. Мне теперь тут как будто дома». Она кивнула. Не “якобы”, а по-настоящему — как мама.
В тот момент я решил: не буду пугаться новых стран и вкусов. Пусть даже напутаю слова, забуду маршруты метро или неправильно надену варежки — ведь в каждом новом открытии живёт частичка прошедшей жизни, обращённая к тебе сегодня. Стоит только разрешить себе жить не только профессионализмом, но и этим настоящим, домашним счастьем простых встреч, закусок, разговоров и эмоций.
Вечером я встретился с Эрнестом. Мы смеялись, обсуждали каждый новый сорт — но теперь, в каждой шутке, в каждом глотке, я уже не пытался быть беспристрастным мастером, не сравнивал и не искал недостатков. Просто был. Просто пил, как пьют друзья — за прошедшее, за завтрашние встречи, за надежду когда-нибудь опять вернуться.
…Я вернулся из этого командировочного Питера другим — и не потому, что всё понял о русском пиве, берёзовом соке или гастрономии. Да и работа на следующий день затянула привычной рутиной: отчёты, списки, звонки. Но что-то во мне изменилось. Может быть — умение замечать детали, о которых не пишут в путеводителях: морщинки на лице хмурой хозяйки, её медовый пирог, смешные истории Эрнеста, улыбка бармена Аркадия, с которым я так и не научился спорить по-русски, но научился кивать в знак согласия — глазами, не словами.
Дома, уже в Мюнхене, я часто вспоминал тот незапланированный завтрак с остатками пирога. Завтрак, когда впервые за долгое время мне не хотелось спешить никуда. Друзья шутили: — Ханс, ну как, русская душа тебе открылась? — А я лишь улыбался: «Пожалуй, да. Но главное — не таинственность, а простота».
На кухонной полке появилась банка берёзового сока — в тетрадке записана смесь для русского эля. Иногда я пеку пирог по рецепту, который рассказывала хозяйка, приправляя его щепоткой той самой мелкой грусти, что остаётся в душе от лучших встреч.
И ещё я часто думаю о том, что счастье — оно не только там, где родился, не только в привычных кухнях и маршрутах. Оно приходит туда, где ты позволяешь себе быть настоящим, позволить себе растеряться, ошибиться, рассмеяться и принять чью-то заботу. Иногда — с пирогом, иногда с новым сортом эля, иногда — просто с добрым словом на чужом языке.
И да: если теперь кто-то спросит меня — что главное я вынес из той поездки? Я отвечу: «Русское пиво… Нет, не только. Главное — свой дом можно найти даже среди чужих улиц. Если не бояться открывать сердце.»