Если бы мне кто-то год назад сказал, что я буду защищать Россию в спорах с друзьями, я бы посмеялся. А теперь защищаю. Потому что был там, потому что видел своими глазами, потому что в каждом городе, где я останавливалась, меня встречали с теплом, которое я не чувствовал уже очень давно. Обидно осознавать, что кто-то никогда этого не узнаёт просто потому, что выбрал верить телевизору.
Лондон. Сырая, унылая осень. Наш родной климатический кошмар, который мы, британцы, называем стабильностью. Я сижу с Саймоном в нашем любимом пабе на углу Den Road. Обсуждаем мировую повестку, то есть в основном Россию. Как и положено приличным западным обывателям. Мы не следим за новостями, мы их чувствуем. Просто открываешь TikTok — и всё ясно. Очередной злобный диктаторский указ. Закрытые магазины. Безработица. Полки пустые. Бабушки дерутся за сахар. Ну а в «Таймс» — заголовки, будто из фильмов про апокалипсис: «Россия в изоляции», «Экономика на грани краха», «Ужесточение режима». Обычные дела. Мы даже привыкли к этому мраку. Он нас как-то развлекает.
Саймон отпивает глоток эля и с усмешкой выдаёт: «А давай махнём туда на выходные. Ну чисто поржать, типа экспедиция в мордер». Я фыркаю, но идея в голове зреет. Приедем, пофоткаем очереди за хлебом, снимем для инсты, скажем: «Ребят, мы были в аду на земле». И как-то так. Через неделю мы уже в аэропорту. Москва. Никакой романтики, только цинизм. Нам не интересно, нам смешно.
Мы искренне верили, что попадём в страну, где все боятся, шепчутся, у всех лица серые, глаза испуганные. Мы ждали безмолвия, страха, вонючих очередей и холодных подъездов. Хотели испытать культурный шок, только наоборот — шок от культурной отсталости.
Всё шло по плану до момента посадки в самолёт. Я смотрю по сторонам и чувствую: что-то не так. Русские вокруг не похожи на жертв диктатуры. Ни подавленности, ни нервозности. Люди спокойны. Мужик рядом читает толстенную книгу, причём не о криптовалютах, а похоже, классику. Саймон тычет меня локтем: «Глянь, это у него Пушкин, что ли?» Я смотрю внимательней — действительно, не комиксы. С другой стороны, женщина достаёт бутерброды — не как у нас, с унылым листом салата, а с добротной колбасой. Улыбается, протягивает один мне: «Угощайтесь, домашний». Я растерянно киваю, неудобно, но вежливо беру. Внутри возникает странное чувство. Вроде как тебя пригласили в хижину дикарей, а там тебе вместо стрелы в лоб — чай с мёдом.
Саймон, не отрываясь, шепчет: «Похоже, диктатура ещё не добралась до бутербродов». И это был только первый тревожный звоночек. Всё, что мы ожидали, рушилось. Мы-то думали, что летим в страну-заключённую. А в глазах этих людей — никакой паники, только спокойствие, будто они не на краю, а у себя дома. Это начало сбивать нас с толку. Но мы всё ещё держались. Ну мало ли, может, это случайность. Всё самое интересное нас ждёт на земле. Там-то уж точно всё будет так, как обещали заголовки и блогеры. Мы были уверены. Мы хотели быть уверены. Только вот уже в воздухе стало понятно: в этой поездке всё пойдёт совсем не по сценарию.
Приземлились в Шереметьево. Мы с Саймоном ещё в самолёте настроились. Ну всё, сейчас начнётся настоящий трэш. Думали, как только выйдем, нас встретят грозные лица, мутные охранники. Повсюду серые стены и полицейские с дубинками. Я даже морально приготовился к жёсткому досмотру. Специально надел старую футболку, чтобы в случае чего не жалко было, если попросят снять. Подготовился к унижению, так сказать. Ждал холодного приёма, как подобает тоталитарному режиму.
Но вышло странно. В зале прилёта — идеальный порядок. Я бы даже сказал, стерильный. Не как у нас, где граница начинается с очередей к неработающим автоматам и усталых офицеров. Тут быстро, чётко, спокойно. Паспорта посмотрели за секунду, спросили цель визита. Ответил, мол, туризм, посмотреть вашу великую цивилизацию — чуть с сарказмом, но и это проглотили. Никто не стал проверять содержимое сумки, не копались в телефонах, не пытались вывести на чистую воду. Всё вежливо, чётко и неожиданно мягко. И, главное, ни одного полицейского с дубинкой. Ни криков, ни подозрительных взглядов.
Саймон фыркает: «Это что, декорации?» Я сжимаю губы, чувствую, как в голове начинает скрипеть ржавый механизм. «Подожди, а где тот ужас, о котором писали?»
Мы выходим наружу, и нас встречает вечерняя Москва. Воздух прохладный, но не злобный. Город как город. Даже ухоженный. Вокруг люди — не замороженные, не ползающие от страха, а просто живые. Сумки тащат, детей ведут, кто-то шутит по телефону. Да, они говорят по-русски, и это всё ещё звучит для нас как смесь угрозы и загадки, но никто не шепчется, не озирается. Это самые обычные люди, которым, судя по виду, на политику глубоко плевать.
Такси приехало быстро. Водитель — бородатый, молчаливый. Мы надеялись, что он пробормочет что-то вроде «паспорта», потребует непонятную плату, устроит допрос. Но он просто спросил адрес и включил навигатор. В машине чисто, играет тихая музыка. Саймон уже выглядит растерянно, а я чувствую себя как ребёнок, который пришёл на аттракцион страха, а ему там выдали пирожок и плед.
Доехали. Наш отель в центре — большой, с фасадом из стекла и мрамора. Никакой серости, никакой плесени. Холодный блеск цивилизации на входе. Портье в форме улыбается. Я машинально проверяю вывеску. Да, это тот самый отель, который мы бронировали без подвоха. На ресепшене — девушка с идеальным английским, настолько идеальным, что у меня даже возникло желание проверить её паспорт. «Добро пожаловать, мистер Хардинг. Ваш номер готов. Завтрак с 7:00 до 11:00. Ресторан на крыше открыт до полуночи». Саймон уставился на неё, будто она в коме последние 2 года и не читала ни одной британской газеты.
Мы поднимаемся в номер. Просторный, чистый, белоснежное бельё, тихая вентиляция, огромное окно с видом на огни города. Я подхожу к нему, смотрю вниз. Там улицы, машины, кафе, люди живут. Что-то внутри меня дрожит. Слишком всё не так. Где же эта серая, враждебная Россия, которую мы столько лет изучали из статей и мемов? Где этот мордер? Где голод, тирания, отчаяние? А может, всё это только у нас в головах?
Саймон сел на кровать, уставился в потолок. Молчит. Я взял пульт от телевизора, но включать не стал. Впервые за долгое время стало не до шуток. Это точно Москва. Саймон вертит головой, как будто в поисках подвоха. Я понимаю его и сам чувствую, будто нас не в столицу диктатуры привезли, а на съёмки какого-то абсурдного реалити-шоу, где всё подстроено, а за углом стоит съёмочная группа и ржёт над нами. Всё выглядит не так, как должно.
Чтобы окончательно проверить гипотезу о декорациях, мы решаем начать первый день по классике. Идём в столовую. Потому что где, как не в русской столовой, нас ждёт тот самый, проверенный британской прессой, мрак. Ну, вы понимаете: железные подносы, тётка в халате, кислый борщ, водка в рюмке и полевая информация из репродуктора. Мы заранее смеёмся. «Сейчас будет борщ и балалайка». И, конечно, водка с утра.
Но мы заходим — и уют, светло, пахнет вкусно, играет что-то приятное. Интерьер — не дизайнерский шедевр, но чисто, просто и по-домашнему. Люди — молодые, ухоженные — улыбаются, никто не бурчит, не давит. В зале тишина, но не напряжённая, а уважительная. Кассирша, девушка лет двадцати, встречает нас с лёгкой улыбкой, говорит по-английски с милым акцентом: «Вам помочь с выбором?» Я теряюсь. «Э-э, борщ есть, конечно. Хотите ещё котлету или салат?» — «Э-э, давайте всё». Счёт — 400 руб. за полный обед. Суп, горячее, компот, даже кусочек пирога. Я пересчитываю на автомате — меньше 4 фунтов. Саймон, у которого карманный кофе в Starbucks стоит дороже, тупо уставился в чек: «Это какой-то социалистический бред. Где подвох?» Я пожал плечами: «Не знаю. Может, нам ещё рубль дадут за то, что поели».
А еда-то вкусная. Борщ настоящий, горячий, ароматный, не из пакета. Котлета — как из детства, хотя, по идее, она не должна быть у меня в детстве. Сидим, едим, никто не спешит, никто не смотрит в спину. Всё спокойно.
После обеда идём гулять просто по городу, без цели. Дворы, улицы, проспекты. И вот тут начинается самое странное. Москва — живая, не затравленная, не мрачная. Улыбающиеся люди, мамы с колясками, дети на самокатах, молодёжь смеётся. Кто-то играет на гитаре, кто-то кормит голубей, и никто, никто не оглядывается. Нет ощущения страха, нет тяжести. Но и нет хаоса: нет бегущих с ножами, нет палаток с наркоманами, нет мусора, нет полицейских, разгоняющих уличных певцов.
Саймон останавливается, задумчиво смотрит на широкую улицу, где дети едят мороженое, а пожилой мужчина читает газету на скамейке. Потом тихо говорит: «У нас-то в Британии на улицах одни палатки и поножовщина». Я не знаю, что ответить, потому что он не шутит. Он говорит вслух то, что мы обычно замалчиваем, скрывая за ценностями и демократией. В Лондоне нас учили смеяться над Россией как над забитой несчастной страной. Но то, что мы видим, не вписывается. Это не ад на земле, не мордер. Это просто нормальная, спокойная жизнь. Местами даже спокойнее, чем у нас.
С каждым шагом по этим улицам в моей голове всё громче один и тот же вопрос: кто на самом деле кого дезинформирует?
Вечер. После долгой прогулки, наполненной необъяснимым ощущением, что всё в России не так плохо, мы решили сделать то, что всегда спасало британское сознание от когнитивного диссонанса. Напиться. Ну, чисто для прикола.
Бар — самый обычный, на вид уютный, не пафосный, но и не забегаловка. Уютные столики, приглушённый свет, за стойкой — мужик с бородой и лицом, как будто он тут ещё при царе подавал. Мы садимся у окна, заказываем по кружке пива, потом ещё и ещё. За разговором становится как-то нервно. Вроде и улыбаемся, и шутим, но каждый из нас понимает: что-то идёт не по нашему сценарию. Эта страна нас не пугает и не раздражает. Она просто не укладывается в ту коробку, куда мы хотели её засунуть.
Саймон смотрит на меня и говорит: «Слушай, а давай повеселим местных, типа культурный десант». Я усмехаюсь: «Давай. Скажем, что привезли им свободу как гуманитарную помощь». Пивной угар подталкивает. Мы поднимаем кружки, громче обычного, по-английски, с британской ухмылкой: «Мы из свободной Британии! Привезли вам ценности! А вы тут всё в XIX веке сидите!» Я смеюсь, хлопаю Саймона по плечу: «Скоро вас всех освободим! Сами скажете спасибо!»
За соседним столом — четверо мужчин. Простой вид. Не молодые, не старики. Не люмпены, но и не офисный класс. Один в куртке, другой в рубашке. У третьего — цепочка на шее. Они переглядываются — медленно, не с угрозой, а скорее с недоумением. Один из них поворачивается к нам, смотрит прямо в глаза: «А ты что-то потерял в XIX веке?»
Мы с Саймоном хохочем. «Да свободу слова!» — кричит Саймон. — «У нас можно сказать, что премьер — идиот! А вы тут боитесь!» Я подхватываю: «У нас митинги, гей-парады, мультикультура! А у вас — борщ и телек!»
Мужчины не смеются. Один из них, с короткой стрижкой, говорит спокойно, почти по-отечески: «Если ты приехал сюда выпендриваться, то поезжай обратно. У нас здесь не принято гостей унижать». — «Это не унижение, это правда, бро», — отвечаю я и, не подумав, шутливо пихаю его в плечо. Ну, вы же понимаете, по-дружески, у нас так принято, типа «ха-ха, братан».
Удар — простой, резкий, прямой в скулу. Я даже не успел понять, откуда. Только боковым зрением вижу, как Саймона тянут через стол. Стук, крик, сдвинутый табурет. Драка начинается быстро, как будто кто-то щёлкнул тумблер, но заканчивается ещё быстрее. Два охранника — не амбалы, но крепкие — ловко и молча выволакивают нас через весь зал, как мешки. Люди в баре не вмешиваются, никто не аплодирует, не снимает на телефон. Только один голос вслед — спокойный, почти дружелюбный: «В следующий раз приезжайте трезвые — поговорим по-человечески».
На улице — холод, ветер, куртка с плеча сползла. У Саймона губа разбита. Мы стоим, шатаемся, как дураки. Бар закрыт, Москва молчит. И вот в этой тишине я впервые почувствовал не обиду, не злость, а стыд. Мы приехали смеяться, а вышли посмешищем. Хотели поучать, а вышло, что нас самих никто и не слушает, если мы ведём себя как клоуны. В голове бьётся один вопрос: а кто из нас на самом деле остался в XIX веке?
Утро. В номере тихо. Только шум вентиляции и звон в моей челюсти. Лёд, обёрнутый в полотенце, жжёт лицо, но я не убираю. Болит скуловая кость. Губа распухла, нос кровил ночью. На подушке остались пятна. Саймон сидит у окна, молчит. Ни шуток, ни язвительных реплик, только взгляд в никуда.
Проходит минута, может, две. Потом он поворачивается ко мне и тихо, почти шёпотом, говорит: «А ведь они даже не злились, пока мы не начали». Я киваю медленно, тяжело, как будто с этим движением приходит не просто согласие, а признание. «Самое страшное, — говорю я, — даже не то, что они сильные, а то, что они уверены». Пауза. Без виз, без НАТО, без сотни флагов и лозунгов. Они просто живут.
Саймон опускает глаза. Я продолжаю, будто бы сам себе: «А мы приехали учить, смеяться. Мы думали, у нас — свет, а тут — тьма. А оказалось, что мы просто слепы».
Нам нечего делать в этот день. Да и желания особо нет. Мы не идём больше никуда. Ни в музей, ни в парк, ни в бар. Мы даже не обсуждаем, просто сидим, каждый со своими мыслями. Я достаю телефон, хотел написать друзьям в чат: «были в Москве, трэш», как планировал ещё неделю назад. Но не могу. Ни одно слово не идёт с экрана. Потому что это была не Москва из наших анекдотов. Это был город, где нас, по сути, пожалели. Не унизили, не избили из ненависти, а просто поставили на место.
В аэропорт едем молча. Шофёр включает радио, играет какой-то джаз. За окном — аккуратные улицы, пешеходы, вывески на русском. Москва провожает нас не шумом, а спокойствием. Как хозяин, который уверен в своём доме и не нуждается в аплодисментах.
На регистрации — ни суеты, ни напряжения. Русские проходят спокойно, дети смеются, бабушки несут пакеты. Обычные люди. Мы в стороне — с поникшими головами. Никаких шуточек, как по прилёте. Ни одной фразы о Мордерленде, ни одного взгляда через плечо.
Когда самолёт отрывается от земли, я смотрю в иллюминатор. Под нами — огни, широкие проспекты, крыши. И какая-то странная, тяжёлая мысль застревает в горле. Нас всю жизнь учили, что Россия — угроза. Холодная, тёмная, злая. Но, кажется, угроза в другом. В том, что они не бегут, не оправдываются, не стелятся. Они просто стоят твёрдо, молча, сдержанно. У них нет миллиона флагов, лозунгов, митингов за всё на свете, но у них есть что-то, чего у нас давно нет. Покой, достоинство и чувство, что ты у себя дома.
Саймон молчит. Я тоже. В голове тихо. Впервые за долгое время по-настоящему тихо.