Огонь, вода и домовина: языческие проводы души
Для древнего славянина смерть была не концом, а лишь переходом, сменой агрегатного состояния. Душа, покинув тело, отправлялась в долгое и опасное путешествие в Ирий — небесный рай, или в подземное царство Нави. И задача живых была не столько оплакать ушедшего, сколько помочь ему в этом переходе, снабдив всем необходимым и обезопасив себя от его возможного возвращения в виде недружелюбного духа. Поэтому похоронные обряды языческой Руси были сложным, многоступенчатым и порой весьма зрелищным действом, где практицизм смешивался с глубокой мистикой.
Самым распространенным и, пожалуй, самым эффектным способом прощания с покойным была кремация, которую наши предки называли красивым и зловещим словом «крада» — от слова «красть». Огонь, по их верованиям, был великим вором, который крал человека из мира Яви, мира живых, и переносил его в мир Нави, мир предков. Душа, освобожденная огнем, с дымом погребального костра устремлялась в небо. Костер, или крада, складывался из бревен в виде высокого сруба, порой доходившего до плеч взрослого мужчины. На вершину этого сооружения водружали «домовину» — специальный ящик или даже небольшую ладью, куда и помещали тело усопшего.
Арабский путешественник IX века Ибн Фадлан, ставший свидетелем похорон знатного руса на Волге, оставил нам подробное описание этого ритуала. По его словам, тело вождя сначала на десять дней помещали во временную могилу, пока ему шили богатые одежды и готовили все необходимое. Затем его земную оболочку, тронутую временем, извлекали, облачали в парчу и соболя и усаживали на ложе в шатре, установленном на большом корабле. Вместе с ним в последнее плавание отправляли его оружие, яства, а также провожали в иной мир животных: собак, лошадей, быков и петухов. Кульминацией обряда становилось последнее подношение вождю: одна из его спутниц по воле обряда соглашалась разделить с ним путь, чтобы служить ему и в загробной жизни. После этого корабль предавали огню, и он, объятый пламенем, превращался в гигантский погребальный костер.
Конечно, такие пышные проводы с кораблем и последними почестями были уделом лишь знати. Простые люди обходились более скромными крадами. Но суть оставалась той же: огонь очищал и освобождал. Прах, оставшийся после сожжения, собирали в глиняный горшок — урну — и либо закапывали, насыпая сверху небольшой курган, либо ставили на «столпе» у дороги. Это был еще один интересный обычай: для урны с прахом сооружали небольшую деревянную избушку на высоком столбе. Считалось, что так душа покойного может наблюдать за миром живых, не беспокоя их. Возможно, именно эти погребальные «избушки на курьих ножках» (где «курьи» — это окуренные дымом для прочности столбы-опоры) и стали прообразом жилища Бабы-яги, стражницы на границе миров.
Существовали и другие, более экзотические способы погребения. Например, «воздушное погребение», когда тело, завернутое в кору, подвешивали на ветвях деревьев, отдавая его во власть солнца и ветра. Или захоронение под полом собственного дома, чтобы предки всегда оставались рядом со своими потомками. Все это разнообразие обрядов говорило об одном: для наших предков смерть была важной частью жизни, к которой готовились заранее и которую обставляли со всей возможной тщательностью.
Тризна: прощальный пир и веселые игры
Погребальный костер догорел, душа отправилась в свой путь, но прощание на этом не заканчивалось. Наступало время тризны — поминального пира, который был такой же неотъемлемой частью похоронного обряда, как и сама крада. И это был не тихий и скорбный ужин. Тризна была шумным, а порой и буйным действом, где плач смешивался со смехом, а горе — с молодецкой удалью. Древние славяне верили, что душа уходит в лучший мир, к предкам, где ее ждет вечный пир и радость. Поэтому чрезмерная скорбь считалась неуместной и даже оскорбительной для покойного.
Тризна была не просто поминками, а целым комплексом ритуалов. Она включала в себя обильное угощение, где главными блюдами были кутья (сладкая каша из цельных зерен), блины и мед. Эти блюда, символизировавшие вечный круговорот жизни и смерти, сохранились в поминальной традиции до наших дней. Во время пира вспоминали усопшего, но не его горести, а его славные дела, подвиги, удачные охоты. Это был не плач по ушедшему, а прославление его жизни.
Неотъемлемой частью тризны были воинские игры и состязания. Мужчины соревновались в борьбе, стрельбе из лука, скачках. Это было не просто развлечение. Считалось, что сила и азарт, проявленные в состязаниях, питают землю и радуют душу покойного, а демонстрация удали живых доказывает, что род не ослабел с его уходом. Эти игры были своего рода последним салютом в честь воина, последней данью уважения его доблести.
Иногда тризна включала в себя и ритуальные поединки, но с течением времени эти наиболее суровые элементы ушли в прошлое, уступив место более символическим действиям. Разыгрывались целые театрализованные представления, изображавшие сцены из жизни покойного, пелись песни, рассказывались истории о его роде. Все это создавало атмосферу не столько скорби, сколько светлой печали и единения рода перед лицом вечности.
После тризны, на следующее утро, родственники отправлялись к свежему кургану, чтобы «покормить покойника». Они приносили с собой угощение — те же блины и кашу — и оставляли их на могиле. Этот обычай, как и многие другие, был связан с верой в то, что покойный продолжает жить в ином мире и нуждается в заботе живых. Связь с предками не прерывалась со смертью, а лишь переходила в иную форму. Умершие становились покровителями рода, и живые должны были поддерживать с ними добрые отношения, в том числе и через такие вот поминальные трапезы. Так, через пиры, игры и ритуалы, славяне прощались со своими мертвыми, вплетая горечь утраты в вечный узор жизни своего рода.
Магия последнего порога: обряды в доме усопшего
Пока готовилась крада и накрывались столы для тризны, в доме, где только что оборвалась жизнь, разворачивалось свое, не менее важное действо. Промежуток времени между смертью и похоронами считался особенно опасным. Душа, еще не покинувшая окончательно мир живых, могла заблудиться, испугаться или, хуже того, навредить своим близким. Поэтому все обряды, совершаемые в доме, были направлены на две цели: помочь душе найти дорогу и обезопасить живых.
Первым делом покойного нужно было правильно подготовить к последнему пути. Его обмывали, причем делать это могли как родственники, так и специально приглашенные люди. Существовал лишь один строгий запрет: дети не должны были обмывать своих родителей. Вода после обмывания считалась «плохой», наделенной особой, мертвой силой. Прикосновение к ней могло навлечь болезнь, поэтому ее осторожно выливали в такое место, где никто не ходит, — под забор, в овраг. А вот мыло, которым мыли покойного, наоборот, приобретало магические свойства. Его бережно хранили и использовали как лекарство от болезней у людей и скота.
Обмытого покойника одевали во все чистое, как правило, белое, и клали на лавку под иконами, головой в «красный угол». Чтобы тело дольше сохранялось, прибегали к своего рода народной магии. Под лавку обязательно клали какой-нибудь металлический предмет — топор или замок. Считалось, что холодный металл «запирает» тление. Для той же цели тело обкладывали свежей крапивой, которая обладает бактерицидными свойствами. В некоторых регионах, например, в Вологодской области, около ушей покойного клали сырые яйца, которые потом бросали в могилу. Яйцо — символ жизни и возрождения — должно было помочь душе в ином мире.
Ночью у тела усопшего обязательно должны были сидеть люди — «ходить на хавтуры». Оставлять покойника одного считалось смертельно опасным. Обычно эту роль брали на себя пожилые женщины, «чтеи» или «читалки», которые знали псалмы и духовные стихи. Они поочередно читали Псалтирь и пели «божественные песни», отгоняя злых духов и освещая душе путь. Спать в доме, где находился покойник, не разрешалось. Считалось, что он может «утащить» за собой душу спящего.
Все время, пока тело находилось в доме, женщины-родственницы должны были «голосить» — исполнять специальные похоронные причитания. Это был не просто плач, а целый ритуальный жанр, сложное поэтическое произведение, которое исполнялось по строгим канонам. В причитаниях оплакивалась горькая доля усопшего, вспоминалась его жизнь, задавались вопросы, почему он покинул своих близких. Но и здесь были свои правила. Нельзя было голосить ночью, чтобы не привлечь нечистую силу. Запрещалось причитать беременным женщинам, чтобы их ребенок не родился беспокойным. Так, через плач, молитвы и магические ритуалы, живые провожали своих мертвых, выстраивая между двумя мирами хрупкий, но такой необходимый мост.
От крады до погоста: как христианство изменило похороны
С приходом христианства на Русь языческие похоронные обряды оказались под запретом. Церковь вела непримиримую борьбу с кремацией, считая ее обычаем, несовместимым с верой в грядущее воскресение мертвых. Тело, созданное по образу и подобию Божьему, должно было не сгорать в огне, а предаваться земле в ожидании Страшного суда. На смену огненной краде пришла ингумация — погребение в гробу (корсте) в освященной земле церковного погоста.
Процесс этот был долгим и болезненным. Народ крепко держался за обычаи предков. Еще долгое время в глухих лесах продолжали дымить погребальные костры. Но постепенно новый обряд вытеснял старый. Появились новые ритуалы: отпевание в церкви, панихиды, поминовение усопших в определенные дни. Однако язычество не исчезло бесследно. Оно ушло в подполье, приспособилось, слилось с христианскими обрядами, породив уникальное явление, которое ученые называют «народным православием».
Одним из самых спорных вопросов стал срок похорон. Язычники, судя по всему, не придерживались строгих правил. Арабский путешественник Ибн Фадлан писал о десятидневном периоде подготовки к похоронам знатного руса. Летописи, описывающие проводы павших воинов после битвы, говорят о том, что их предавали огню в ту же ночь. С приходом христианства, по византийскому канону, хоронить следовало на третий день после смерти, что символизировало трехдневное пребывание Христа во гробе перед Воскресением.
Однако на практике этого правила придерживались далеко не всегда. Анализ метрических книг показывает, что с XI по XVI век половину покойников хоронили в тот же день или на следующий. Простые люди, особенно в деревнях, «по давней привычке» старались как можно быстрее проводить усопшего в последний путь, опасаясь тления и связанных с этим суеверий. Знатные же особы, наоборот, могли оставаться в храме по нескольку дней. В XVI-XVII веках их порой оставляли в церкви на восемь дней, а хоронили на девятый.
Путаница была такой, что в дело пришлось вмешаться государству. В 1704 году Петр I издал указ, строго предписывавший хоронить умерших не ранее чем на третий день. Цель была сугубо практической — избежать погребения людей, находящихся в летаргическом сне. Но даже царский указ не смог до конца переломить народные привычки. Вплоть до XX века в деревнях продолжали хоронить «по-своему», часто в первый же день.
Так, на смену огненному буйству языческих похорон пришел строгий и чинный христианский обряд. Но под его покровом продолжали жить отголоски древних верований. Люди по-прежнему опасались «заложных» покойников (умерших не своей смертью), продолжали «кормить» умерших на могилах, верили в магическую силу предметов, соприкасавшихся с телом. Старые боги ушли, но страх перед смертью и вера в неразрывную связь миров остались.
Живая традиция: отголоски прошлого в современных обрядах
Несмотря на столетия христианства и десятилетия атеизма, многие древние, дохристианские обычаи, связанные с похоронами, оказались на удивление живучими. Они вплелись в ткань современных ритуалов так прочно, что мы порой даже не задумываемся об их языческих корнях. Эти отголоски прошлого — живое свидетельство того, как глубоко в народном сознании укоренились представления о смерти, душе и загробном мире.
Самый яркий пример — поминальная трапеза. Современные поминки, с их обязательным набором блюд — кутьей, блинами и киселем, — это прямое наследие языческой тризны. Кутья, каша из цельных зерен с медом и изюмом, символизирует вечное возрождение жизни из смерти. Блины — древний символ солнца, которое умирает и воскресает каждый день. Даже традиция оставлять на столе рюмку водки, прикрытую куском хлеба, «для покойного» — это не что иное, как отголосок обычая «кормить» предков.
Особое значение дней поминовения — девятого, сорокового и годовщины — тоже пришло из глубокой древности. Христианская церковь наполнила эти даты своим символическим содержанием (встреча души с ангелами, мытарства, определение места до Страшного суда), но сама традиция отмечать эти рубежи существовала задолго до крещения. Это вехи на пути души в иной мир, и живые должны своими молитвами и воспоминаниями помочь ей преодолеть этот путь.
В некоторых регионах сохранились и более специфические обычаи. Например, у горюнов — этнографической группы, проживающей на границе России и Украины, — женщины до сих пор по старинке приходят на похороны в белых, а не в черных платках. Белый цвет в древней славянской традиции был цветом не только чистоты, но и траура, символом перехода в иной, светлый мир. Обычай бросать в могилу монетки — это «откуп» места у Матери-Сырой Земли, чтобы она приняла покойного. А традиция завешивать зеркала в доме, где находится умерший, связана с древним верованием, что зеркало — это портал в другой мир, и душа может в нем заблудиться или утащить за собой кого-то из живых.
Даже самые, казалось бы, незначительные детали современных похоронных ритуалов могут иметь глубокие исторические корни. Например, обычай выносить покойника из дома ногами вперед, чтобы он «не нашел дорогу назад». Или запрет идти перед гробом для кровных родственников. Все это — элементы древней магии, направленной на то, чтобы четко разграничить мир живых и мир мертвых и не дать последним вернуться. Эти традиции живут в нас на уровне подсознания, культурного кода, напоминая о том, что наши представления о жизни и смерти формировались на протяжении тысячелетий. И как бы ни менялся мир, потребность человека достойно проводить своих близких в последний путь и верить в то, что там, за чертой, их ждет не пустота, а новая жизнь, остается неизменной.