– Оставь его в покое, – сказала свекровь и вытолкала меня за ворота.
Тон у неё был резкий, руки дрожали, но толчок был вполне уверенный. Я оступилась, зацепилась за край бетонного порога, и, чтобы не упасть, схватилась за калитку.
– Тётя Лида… – голос предательски дрогнул. – Я только…
– Не тётя я тебе! И слышать ничего не хочу. Сказала: вон! – она снова шагнула ко мне, лицо вспыхнуло, губы поджались. – Мой сын с тобой уже натерпелся. Сгинь, пока он не вышел, не позорься.
Я постояла, опустив глаза. Хотелось сказать многое, но ничего не шло в голову. Только в горле жгло, и пальцы сами сжались в кулак.
– Ну и ладно, – прошептала я и пошла прочь, стараясь не оборачиваться.
За спиной громко хлопнула калитка. Я дошла до поворота, свернула в сторону остановки и только тогда остановилась. Сердце билось, как птица в клетке. Люди проходили мимо, кто-то говорил по телефону, кто-то ругался с ребёнком, а я стояла на месте, не зная, куда идти. Домой? Куда домой? У меня теперь даже ключей нет. Сама утром их на тумбочку положила.
Познакомились мы с Игорем, когда мне уже было за тридцать. Не сказать, чтобы поздно, но уже без иллюзий. Он казался тихим, надёжным, с крепкими руками и спокойными глазами. Без фанфар, без ярких слов, но каждое утро приносил кофе, пока я ещё спала. Именно в такие мелочи и влюбляешься.
Жили мы в его доме, точнее, в доме его матери. Тётя Лида жила на первом этаже, а нам выделили комнату наверху. Я старалась не лезть. Покупала продукты, готовила, убирала. Иногда предлагала помощь, а она либо молчала, либо махала рукой:
– Сама справлюсь.
Я не лезла. Хотелось заслужить уважение, быть рядом, но не мешать. В ответ – холод и подозрительность. Игорь лишь пожимал плечами:
– Да не обращай ты. У неё с людьми всегда тяжело. Отец, помню, вообще с ней не разговаривал подолгу.
Сначала я смеялась. Ну подумаешь, свекровь с характером. У кого их нет? Только чем дольше мы жили, тем ощутимее становилось, что это не характер. Это война.
Каждое утро начиналось с её взгляда. Не сказать, чтобы злого, но как будто всё время оценивала. Потом замечания. Молоко не то купила, тряпку не туда повесила, щи пересолила, кота покормила не в то время. Я старалась улыбаться. Говорила:
– Лидия Васильевна, я хотела как лучше…
– Хотеть мало. Надо делать правильно.
Игорь уставал на работе. Приходил поздно, ел молча, а потом сидел в телефоне. Иногда говорил: «Извини, что у нас так». Иногда прижимал к себе. Мне этого хватало. Я верила, что привыкнет, полюбит, и всё наладится.
Первый раз она сказала, чтобы я уходила, когда я обмыла чашку не той губкой.
– У вас всё не по-людски, – бросила она, и грохнула дверцей холодильника. – Грязь, беспорядок, всё валится из рук. Мой сын в жизни таким дерьмом не жил.
Я стояла у раковины, с мокрыми руками, и смотрела, как она шарит в шкафу, потом достаёт другую губку, бросает мне в лицо:
– Вот этой мой. А ту выбрось.
– Она же новая…
– Новая, а грязная. У тебя всё так.
Я ничего не ответила. Просто повернулась и ушла в свою комнату. Села на край кровати. Игорь зашёл через полчаса.
– Опять что-то?
Я кивнула.
– Уезжай куда-нибудь, – сказал он, натягивая футболку. – На пару дней. Проветришься. А я тут… улажу.
– Куда?
– К подруге, к маме. Хоть куда.
Мамы у меня уже не было, а с подругами я почти не общалась. С той поры, как съехала к Игорю, почти всех потеряла. Не нарочно, просто так вышло.
Я пошла работать в местный магазин. Продавцом. Далеко не по образованию, но хоть куда-то уходила днём. Вечером возвращалась, а дома снова молчание. Лидия Васильевна закрывала дверь своей комнаты и шуршала газетами. Иногда громко стучала по полу, когда Игорь включал телевизор. Иногда писала ему записки. «Скажи своей, чтоб не ела колбасу – дорогая». «Кофе не пить – вредно».
Он молчал. Смотрел на эти записки, скомкивал и выбрасывал. Один раз сказал:
– Она просто не умеет по-другому.
– А ты?
Он пожал плечами.
Я забеременела весной. Радости было мало. Не потому что не хотела, просто устала. Устала ждать, что он хоть раз скажет матери: «Не трогай её». Не сказал.
О беременности сообщили вместе. Сидели на кухне, я варила суп, он зашёл и вдруг сказал:
– Мам, у нас будет ребёнок.
Она стояла у окна, мыла подоконник. На секунду замерла, потом снова начала тереть.
– Вот как… – сказала тихо. – Ну, поздравляю.
– Спасибо, – ответила я.
– Надеюсь, ребёнок родится нормальным, – добавила она и пошла в свою комнату.
Я не заплакала. Просто положила половник на плиту и пошла умыться. Потом вышла во двор, подышать. Стояла, обнимая себя за плечи. Сзади подошёл Игорь, обнял.
– Ну что ты, она просто…
– Не хочу, чтобы мой ребёнок рос здесь, – прошептала я. – Не хочу.
Он молчал.
Беременность была трудной. Токсикоз, давление, спина. Но я старалась не жаловаться. Ходила на работу до самого конца, а когда родился Артём, думала: ну вот теперь, всё будет по-другому. Она же бабушка.
Но бабушка она была странная. На руки внука почти не брала. Однажды подошла, посмотрела:
– Ну, похож вроде… на кого – непонятно.
Игорь тогда улыбнулся:
– На тебя.
– На меня? Да ты смеёшься.
Потом начались её советы. Без конца. Не так кормишь, не так пеленаешь, не так носишь.
– Я троих вырастила, – говорила. – А вы теперь с книжками да телефонами. А дети всё кричат и кричат.
– Он не кричит, он просто просится на руки, – отвечала я.
– Конечно. Взяла бы на руки – отучить потом нельзя. Всё на шею сядет, как ты.
Самым трудным было то, что Игорь всё чаще задерживался. Сначала говорил, что на работе завал. Потом перестал объяснять. Приходил поздно, уставший, раздражённый.
Я сидела с Артёмкой, тянула дом, уборку, готовку. Лидия Васильевна не помогала – наоборот, могла зайти и сказать:
– Посуду не мой – шумно. У меня голова болит.
– Но у меня ребёнок спал – ты радио включила.
– Мой дом – что хочу, то включаю.
Игорь всё реже заходил в детскую. Всё чаще ночевал у матери. Сказал, что диван удобнее.
Однажды утром, собираясь на работу, я услышала, как она говорит ему:
– Смотри, чтобы она алиментов не потребовала. У нас и так денег в обрез.
– Мама, не начинай…
– Сама начинала. Сама и заканчивай.
Я вышла из ванной, вытерла руки, посмотрела на него:
– Ты хочешь, чтобы мы уехали?
Он промолчал. Потом сказал:
– Ты сама не хочешь с ней жить.
– Потому что она меня ненавидит.
– Ну, значит, разъезжаться надо.
– А как? У меня ничего нет.
– Подумай.
Я подумала. Пошла в магазин, сняла копию трудовой, взяла справку о доходах, и подала заявление на пособие. Стала искать жильё. Однокомнатную. На окраине. Без мебели.
Когда сказала ему, он кивнул.
– Может, это и правильно.
– Ты с нами пойдёшь?
Он замялся.
– Пока – нет. Надо тут… разобраться.
Я поняла всё. И тогда взяла Артёма, собрала сумку и решила идти.
Но перед выходом она встала на пороге.
– Куда это ты?
– Мы уезжаем. Я забрала вещи.
– Оставь ребёнка. Это дом его отца.
– Я мать. И у меня все документы. Не трогайте меня.
– Оставь его в покое, – сказала она и вытолкала меня за ворота.
Я всё-таки дошла до остановки. Села в автобус. Артём спал на руках, сопел, прижимаясь ко мне.
Позвонила подруге – той самой, что потерялась.
– Прости, – сказала я, – можно я к тебе приеду на пару дней? Только с коляской.
– Конечно. Приезжай. Я тебе постелю. И борща сварю.
Мы поехали к ней. Сели на кухне, ели борщ, а Артём играл с ложкой. Я рассказала всё.
– Ты молодец, – сказала она. – А он пусть с мамочкой спит. Утешение в старости.
Я хмыкнула. И вдруг стало так легко.
Через неделю мы сняли угол. Потом мне предложили место в аптеке. Потом в детский сад пошёл Артём. Потом подруга познакомила меня с человеком…
Но это всё – потом.
А тогда я просто сказала: «Ну и ладно», и пошла дальше.