Врачи дали мне два месяца… болезнь появилась словно ниоткуда, и стала пожирать мое нутро методично и бесповоротно… смерть должна была случится вскоре… Но я отказывался принимать эту судьбу смиренно ожидая конца, и решил, уповая на божий промысел отправится за лекарством от всех болезней!
Я отправился в тайгу, на поиски загадочного поселения отшельников, говорят у них есть лекарство от всех болезней… А мне оно было очень нужно.
Утро в Красноярске было серым и влажным. Возле вокзала ещё стояла ночная прохлада, пахло угольным дымом и мокрым асфальтом. Я вышел из поезда с рюкзаком за спиной и понял, что город — это только перевалочный пункт. Долго задерживаться не хотелось. Внутри сидела одна мысль: чем быстрее уйду на север, тем ближе стану к своей цели — найти людей, которые живут в тайге одни, вдали от дорог и электричества.
Водитель попался тот ещё сибиряк — плечистый, с короткой шеей, ладонь у него была как лопата. Звали Игорь. Машина у него «уазик», вся в царапинах, салон пропах бензином и рыбой. Ехали молча почти час, только мотор ревел, да колёса то и дело прыгали на кочках.
Потом он сам заговорил:
— Люблю я в тайгу уезжать. Сидишь на рыбалке, дети рядом, костёр дымит... Даже если ни одной щуки не поймал — всё равно домой легче возвращаешься. — Он улыбнулся как-то просто, по-доброму.
За окнами тянулись бесконечные леса. Сначала сосняки, стройные. Потом пошли лиственницы и берёза, белые стволы мелькали, будто сторожа на границе. Запах менялся — смола, прель, потом снова хвоя.
Я смотрел и думал: «А ведь правда, можно здесь пропасть насовсем, и никто не найдёт». Эта мысль не пугала, наоборот — в ней было что-то тянущее.
К обеду добрались до Стрелки. Посёлок, где Ангара с Енисеем сходятся. С высокого берега видно, как две реки сплетаются в одну гладь — широченную, будто море. Там нас ждал дядя Коля, старый охотник. Седая борода, спина согнута, но глаза живые, цепкие.
Он накормил нас супом из зайчатины и чаем с душицей, а потом, когда разговор зашёл о моей затее, сказал прямо:
— На рынке смотри в оба. Если баба или мужик сушёные ягоды продаёт, да ещё и с ружьём рядом стоит — значит, таёжники из глубинки. Они сюда только ради соли или патронов выходят. Городской человек с ружьём по рынку не шастает, а лесной без него никуда.
Эти слова я запомнил. И уже знал, что искать.
*****************
Я вышел на улицу, солнце уже косо клонилось к реке, и от воды тянуло прохладой. В воздухе пахло гарью — кто-то жёг ветки за огородами, и этот запах сухих еловых сучьев смешивался с сырым духом рыбы, разложенной на деревянных столах у пристани. Собаки бегали меж домов, лаяли не по делу, скорее от скуки. Воробьи копошились в пыли, резво вспархивая, когда проезжала тележка с сеном.
Я шёл медленно пргулятся, стараясь вглядеться в каждую деталь, будто всё это могло подсказать мне дорогу к той жизни, которую я искал. Стук топоров доносился откуда-то из-за изб — мужики чинили лодку. Дети визжали, гоняя друг друга по улице. Всё казалось привычным, деревенским, но я уже знал, что где-то среди этой повседневной жизни скрывается ниточка вглубь тайги.
На следующее утро, едва в небе разгорелся бледный свет, я пошёл на рынок. Площадка была неширокая, с рядами прилавков, сколоченных кое-как из досок. Над ними тянулся пар от кипящих самоваров, кричали торговки, хвалили свой товар.
Я шагал между рядами и ловил на себе взгляды. Люди смотрели пристально, чужак я был тут заметеный — походка городская, одежда не их. В ушах звенел шум рынка: кто-то спорил о цене на картошку, кто-то громко предлагал свежую рыбу. И вдруг — запах сушёных трав. Резкий, терпкий. Я обернулся и увидел женщину.
Она стояла в стороне, не зазывая покупателей. На доске перед ней — аккуратно разложенные пучки трав, берестяные коробочки с ягодами, рядом свёртки сушёных белых. Одетая в брезентовый плащ, в ногах у неё — двустволка, чёрный ствол поблёскивал на солнце слегка выглядывая из под тряпицы. Высокие сапоги в пыли, лицо загорелое, жёсткое, волосы убраны под косынку. Она не смотрела на прохожих — будто жила сама по себе, только руки машинально поправляли товар.
Я прошёл мимо раз, другой. Хотел подойти, заговорить, но слова не находились. Внутри чувствовалось, что лишнее слово может оттолкнуть навсегда.
Рядом остановились две бабы, одна сказала:
— Анна, а волчью шкуру добудешь? Мне заказали, заплачу хорошо.
Женщина подняла глаза, спокойно ответила:
— Летом-то за волком чего идти? Шкура ни тепла, ни толку..
— Мне сейчас надо, — упрямо сказала баба. — Старателям меховую накидку надо, в город поедут к бабам своим хотят похвастаться…
— Ну так сама тогда лови раз на перепродажу.— коротко отрезала Анна и снова опустила взгляд на ягоды.
Я стоял рядом, слушал и понимал: вот она. Та самая, про кого говорил дядя Коля.
Подождал, пока рынок стихнет, и, когда она собралась уходить, пошёл следом. Шла быстро, шаг твёрдый, будто знала каждую кочку. Я догнал её уже на окраине, там, где дома кончались и начиналась тропинка в заросли.
— Постойте, — сказал я, чуть запыхавшись. — Позвольте спросить.
Она обернулась резко. Глаза узкие, прищуренные, голос твёрдый:
— Чего тебе?
Я понял, что тут не место длинным речам, и сказал прямо:
— Я ищу людей, которые живут в тайге. Хочу узнать, как вы справляетесь, как держитесь без города. Я не праздный зевака, не балагур. Мне важно понять.
Она прищурилась ещё сильнее, взгляд скользнул сверху вниз. Потом вдруг усмехнулась криво:
— Так ты в гости напрашиваешься?
— В гости, — ответил я. — Если пустите.
Она пошла дальше, не сказав ни слова. Я двинулся следом. Тропа вилась меж кустов, потом пошла в овраг, поднималась к сопкам. Шагать было тяжело, ноги вязли, плечи наливались усталостью. Анна не оборачивалась, будто проверяла — выдержу ли.
Вдруг она остановилась. Скинула двустволку с плеча и направила на меня. В глазах холод, голос резкий:
— Зачем увязался? Кто тебя прислал?
Я замер. В горле пересохло. Но страх быстро сменился странным спокойствием.
*************************
Мы присели на поваленное дерево. Ствол был обвит мхом, мягким, влажным на ощупь, будто набравшим в себя всю ночную росу. По коре ползали рыжие муравьи, тащили по иголке, не обращая внимания на людей. Вокруг стояла тишина тайги, не мёртвая, а напряжённая: где-то высоко в кроне сухо щёлкал дятел, в стороне в зарослях тренькнула невидимая птица. Ветер качал верхушки лиственниц, и они скрипели так, словно переговаривались между собой, а земля под ногами пахла сыростью и хвоей.
Анна сняла косынку, вытерла лоб тыльной стороной ладони и посмотрела на меня, будто оценивая — выдержу ли я дальше идти. Глаза у неё были серые, строгие, и в них не мелькало ни жалости, ни насмешки. Только ровное внимание.
— Да-а… тяжёлая у тебя судьба, — сказала она наконец, медленно, будто пробуя слова на вкус. — Я про такую болезнь даже и не слыхала.
Я посмотрел на неё устало, чуть криво усмехнулся.
— Да ты много чего не знаешь, Ань. Раз всю жизнь здесь, в лесу, прожила, то и мир видишь только такой, какой он вокруг тебя. А мне позарез надо к отшельникам. Говорят, у них есть лекарство от всех болезней.
Анна хмыкнула, мотнула головой.
— Чушь это, кто ж тебе наплёл. Нет в мире такого лекарства.
— Есть, — упрямо ответил я. — Разговоры ходят не просто так.
Она чуть помолчала, потом заговорила ровнее, уже не отрезая, а словно рассказывая старую историю:
— Наши старики и про другое говорили. Был когда-то профессор в Петербурге, Александр Васильевич Пель звался. Он в конце девятнадцатого века выдумал средство — Спермин его называли. Сыновьями его делали, целый институт был. Экспортировали даже. От всего, мол, лечит: от сердца, от нервов, от слабости. В аптеке в Севастополе флакон стоил два рубля с полтиной. Сам Менделеев название дал. Делали из яичек быков и жеребцов, понимаешь? Людям казалось — чудо-лекарство.
Она усмехнулась .
— Только всё то панацея была, сладкая ложь. Лечила не тело, а душу. Люди верили — и от того легче становилось. Но правда-то в том, что нет такого зелья, чтобы от всех бед сразу.
Я слушал её, нахмурившись, хотел спорить, но промолчал.
Потом я сказал негромко, почти себе под нос:
— А мне нужно по-настоящему. Лекарство от всех болезней. Чтобы не сказка, а чтобы было как божье прикосновение.
Анна посмотрела на меня ещё раз пристально, но не с осуждением, а будто проверяя: врёшь ли, или и впрямь живёт у меня внутри эта тоска. Она медленно покачала головой.
— Ну что ж… коли так сильно хочешь — пошли. Может, у батюшки нашего найдётся что для тебя. Молитва там, сказ какой. Бог не без милости, он всё разумеет. Ты только не унывай.
Она поднялась, поправила ружьё на плече. Я встал вслед за ней, рюкзак на спине тянул плечи, ремни впивались в рубаху. Мы двинулись по тропе дальше.
Шаги по мху были тихими, только иногда сухая ветка треснет под ногой. Где-то вдали протянулся вой — то ли собака забрела, то ли волк отозвался на свой страх и риск. Ветки хлестали по лицу, воздух густел смолой и влажной хвоей. Пахло чем-то тяжёлым, гниловатым — где-то поблизости лежала давно сваленная сосна, и её корни уже обрастали .
Шли молча. Только звук дыхания да скрип ремня от её ружья. Я всё время думал о словах Анны — про «сладкую ложь». А в груди у меня стучало другое: «Надо найти. Хоть одно средство, хоть крупицу надежды».
И в этой тишине, где каждый звук слышался среди елей, наш разговор повис в воздухе, не оборвался, а только ждал продолжения.
****************
Мы вышли на прогалину, и лес словно расступился, открывая небольшую общину. Дома стояли срубовые, сложенные на совесть, тёмные от дождей и времени. Крыши покрыты тесом, кое-где висели пучки сушёных трав, окна закрыты ставнями. Это была не глухая тайга — здесь жили и трудились люди. Возле одного дома слышался стук топора, из трубы тянулся сизый дым.
Я сразу заметил гул генератора — где-то за углом он грохотал, перебивая тишину. От него тянулся провод к домам, и в окне я увидел электрическую лампу. Нечаянная современность среди суровой старины. У колодца стояла баня, свежая, смолой пахнет, рядом с ней — маленький сруб, почти часовня. Перед ней торчал высокий восьмиконечный крест, выструганный из лиственницы. Толстый, как столб, он был вкопан прямо в землю. На лицевой стороне, вместо привычного распятия, были резные знаки — старые буквы, узоры, символы страданий и победы Христа. У основания — череп и кости, вырезанные грубо, но с почтением.
Анна остановилась, перекрестилась и повела меня к мужчине, что стоял неподалёку. Он был высокий, плечистый, борода седая, густая, будто сама тайга легла ему на лицо. Одет он был в рубаху из грубого холста, подпоясанную шерстяным поясом, поверх — кафтан, старого покроя, но крепкий. На ногах сапоги, ладони широкие, с трещинами от работы. Глаза спокойные, внимательные.
Анна наклонилась к нему, заговорила тихо, будто докладывала. Я слышал только отрывки, её голос сливался с шумом генератора и посвистом ветра в кронах. Мужчина слушал, кивал, потом перевёл взгляд на меня. Он что-то спросил, и Анна ответила одним словом. Наконец она обернулась:
— Вот тятя мой, Енисей. Это заблудший человек… болезнь у него такая, что только ты сможешь объяснить про лекарство.
Я почувствовал, как сердце ухнуло вниз, потом резко ударило сильнее. Значит, есть лекарство. Они знают. Я воспрянул духом, будто во мне зажгли свечу после долгой темноты.
Енисей подошёл ближе, тяжело ступая по земле. Его сапоги утопали в мягком мху, и каждый шаг казался не спешным, а осмысленным. Он положил мне ладонь на голову. Рука была горячая, тяжёлая, пахла деревом и дымом. Его губы зашевелились, и он произнёс молитву на старословянском. Я не понимал всех слов, но чувствовал в них силу — словно сама земля отзывалась на эти звуки.
Потом он сказал уже понятнее, по-русски, но с тем же напевом:
— Божий отрок… Ты несёшь на себе печать креста своего. Каждый человек, несущий тяжкий крест, отмечен перед Богом. И смерть его лежит на длани Господа ради благой цели. Не отчаивайся. Но Бог не оставил детей своих, и ты прав — есть такое лекарство. Мы называем его «прикосновение Господа».
У меня защемило сердце. Я чуть не подпрыгнул от радости. Последние месяцы после того, как мне вынесли диагноз, я жил будто в яму опущенный. Каждое утро просыпался с пустотой в груди, с мыслью, что всё уже решено. Я ел без вкуса, смотрел на людей без интереса, и день сливался с другим, будто вода утекающая сквозь пальцы. Всё время рядом была одна мысль: скоро конец.
А теперь он сказал — есть надежда. Настоящая. Не выдумка газет, не сказки про травы и корешки, а слово старого человека, переданного с молитвой. Я чувствовал, как сердце стучит в груди, гулко, живо. Слёзы подступили к глазам, и я не пытался их проглотить.
Я думал: разве это не самое высокое счастье — вернуть надежду? Когда всё уже опущено, и вдруг в тебе вспыхивает искра, которая снова заставляет жить, бороться, ждать. И пусть пока это только слово — но оно было сказано всерьёз, с верой. И значит, оно уже изменило меня.
Анна стояла рядом, молча, смотрела на меня пристально, будто проверяла — не обмануло ли меня это слово. А я смотрел на неё и на её отца, и впервые за долгое время внутри было не пусто, а светло.
*********************
Я помню, как всё это было. Мы сидели у огня, дым стлался низко, тянулся в сторону колодца. Енисей говорил спокойно, не спеша, каждое слово должно было лечь в мою память. Он объяснил мне задание. Нужно было дойти до скалы, что стоит далеко за рекой и болотом, и принести оттуда жёлтый лишайник. Лишь там, на камне, открытом всем ветрам, он и растёт. «Без него, — сказал он, — не выйдет. Это твой крест. Ты должен сам добыть его».
Но мало того. Он добавил: «Вернёшься — воздвигнешь крест. Сам выстругай, своими руками. Человек должен потрудиться для спасения своей души».
Я слушал и чувствовал, как всё внутри меня сжимается. Неделя пути через тайгу. Один. Без оружия. Только карта, нарисованная углём на бересте, да меховая накидка, которую они выдали мне вместо одеяла и палатки. Анна подала её молча, и только когда я взял, сказала:
— Вернёшь. Обратно её сюда принесёшь. У нас лишнего нет. Слово дал — держи.
Она отказалась идти со мной. Лишь посмотрела так, будто хотела что-то сказать, но удержалась. Только глаза её задержались на моём лице дольше обычного.
Я стоял, сжимая эту тяжёлую меховую шубу, и думал: они ведь правы. В тайге ночью без укрытия околеешь. Здесь никто не играет словами. Я кивнул.
— Верну. — Голос мой прозвучал сипло, но твёрдо.
Они перекрестили меня. Енисей положил руку мне на плечо, сказал:
— Господь ведёт, а ты иди. Не бойся, но и не забывай — это твой путь, не чужой.
Я перекрестился, и сердце у меня ухнуло.
Путь начинался от общины тропкой, протоптанной между елей. Я шёл и слышал, как позади стихает шум генератора, как запах дыма от костра уходит, растворяется. Тайга принимала меня обратно.
Лес вокруг стоял густой, влажный. На земле скользкий мох, от шагов ноги вязли, сапоги хлюпали. Муравейники попадались у корней, огромные, в человеческий рост, с живым, беспрестанным движением. Где-то в кронах сухо щёлкал дятел.
Карта, что мне дали, была простой: тонкая линия реки, пятно тёмного леса, где хвоя чернеет даже днём, за ним вытянутое болото, и потом скала. «Неделя пути», сказал Енисей. Сколько это в шаге человека без оружия, с одним рюкзаком за спиной, никто не уточнял.
Я остановился на пригорке, посмотрел вперёд. Тайга казалась без конца. Ни дорог, ни троп, только равнодушное море деревьев. В груди холодком отозвалось: смогу ли я?
Вечером развёл костёр. Сухих веток набрал еле-еле — всё вокруг сырое после недавнего дождя, пришлось щепу ножом строгать, раздувать дым. Шуба стала постелью, тяжёлой, пахнущей зверем и временем. Я лёг на неё, вслушивался в ночь. Ветер шумел верхушками, вдалеке ухал филин. Ночь была влажная, пахло елью и смолой. Я лежал и понимал: спать страшно, но придётся.
Я говорил себе шёпотом: «Господи, помоги дойти. Только не дай пропасть. Я не ради праздного дела». И в ответ мне было лишь дыхание тайги, то ли равнодушное, то ли терпеливое.
На утро я поднялся рано. Роса на траве блестела, шуба вся отсырела, тяжёлой стала. В рюкзаке хлеб, кусок сушёной рыбы, немного крупы. Воды набрал из ручья. И пошёл дальше.
Каждый шаг отдавался в плечах — ремни впивались, тело ныло. Но я говорил себе: «Дойду. Должен дойти».
И шёл. Шум леса менялся: где-то громче стрекотали кузнечики, где-то тянулся запах болотный, тягучий. На горизонте вставали тёмные еловые стены того самого «чёрного леса», про который предупреждали.
И я понимал: дорога только началась.
*******************
Когда я добрался до вершины той скалы, солнце уже клонилось к закату. Тропа осталась внизу, камни под ногами были острые, обросшие серым мхом и тем самым лишайником, ради которого я тащился сюда неделю. Я остановился, переводя дыхание. Руки дрожали, плечи ныли, каждая мышца отзывалась тяжестью, но внутри не было усталости — наоборот, всё тело гудело живой силой, как струна, натянутая до предела.
Я посмотрел вниз. Тайга лежала передо мной бескрайним морем. Тёмные еловые стены тянулись до горизонта, и там, вдалеке, на краю мира, медленно оседало солнце. Небо переливалось красным, оранжевым и бледно-золотым, словно само горело, и казалось, что это море леса вот-вот вспыхнет от его прикосновения. Тени становились длиннее, переливались в лощинах, и весь этот огромный мир дышал — тягуче, спокойно, равнодушно.
Я сел на край скалы. Подо мной отвесная стена уходила в пропасть, а сверху тянуло холодным ветром. Ветер бил в лицо, обжигал, обтачивал его, и я чувствовал, будто за эти дни оно стало другим — не городским, мягким, а вырезанным резцом природы, твёрдым.
И вот тут я понял главное. Лишайник рос везде. Я видел его ещё раньше — и у деревни, и по пути, на камнях вдоль ручья, и даже на гнилом стволе у болота. Он был всюду. Но в тот момент я понял: дело не в нём.
Я вспомнил эти дни. Как пришлось ползти между валунами, затаившись, когда на тропе вдруг появился медведь. Он шёл медленно, ломая кустарник, ворочая башкой, а я лежал, сжимая кулаки, и чувствовал, как сердце колотится так, что кажется, зверь слышит его. Я тогда впервые по-настоящему увидел смерть рядом, и понял — я хочу жить.
Я вспомнил третий день, когда вышел в выжженный лес. Там всё было чёрное, закопчённое, пахло гарью и углём, будто сама земля тлела. Я шёл по пеплу, он лип к сапогам, и весь я был в саже, как шахтёр. Но воздух там был особенный — жёсткий, горький, и я вдыхал его полной грудью, будто вместе с ним входила сила.
Я вспомнил болото. Как комары роем липли к лицу, к шее, забивались под рукава, и кожа моя горела от зуда. Я чесался до крови, руки были все в красных пятнах, но я всё равно шёл вперёд. И вдруг заметил, что перестал думать о боли, о слабости. Я просто двигался.
И теперь, сидя на этой скале, я понял: вот оно. «Прикосновение Господа», как сказал Енисей, не было оно в траве или в лишайнике. Оно было в том, что я прошёл этот путь и не сломался. В том, что каждое испытание вырезало во мне что-то лишнее, ненужное. Я больше не чувствовал себя больным. Я не чувствовал смерти. Она исчезла. Исчезла та липкая тень, что лежала на душе всё это время.
Я провёл рукой по лицу и ощутил, как кожа грубее стала, словно сам ветер меня отшлифовал. Мышцы налились силой. Я сидел и дышал, и каждый вдох был наполнен жизнью. Я не просто хотел жить — и я жил.
Я посмотрел на лишайник у ног. Жёлтый, сухой, он тянулся к свету, словно сам хотел ухватить кусочек солнца. Я соскоблил его ножом, сложил в мешочек. Понял, что это символ. Сам он ничего не значит. Но для меня он стал тем самым лекарством, которое я искал.
Я подумал: мне всё равно, сколько мне отпущено — неделя, год или сто лет. Я проживу их здесь, среди вековых сосен, среди зверей и птиц. Здесь нет людской суеты, злобы, войн, нет денег и лжи. Здесь я один, и здесь Бог коснулся меня. Показал мне мир, который не испорчен руками людей.
Я встал, повесил мешочек с лишайником на шею и посмотрел на горизонт. Солнце почти скрылось, только алый край ещё горел над верхушками тайги. Ветер трепал мою одежду, и мне казалось, что это сам Господь говорит: «Иди. Возвращайся. Теперь ты знаешь я с тобой».
Я взял накидку, накинул на плечи и двинулся обратно вниз по тропе. Тайга шумела вокруг, и каждый звук казался мне родным. Я шёл с лишайником в карамане — и с новой жизнью внутри себя.
Господа –товарищи, перед тем как вы прочитает эпилог. Обращаются к вам. Я автор всех этих рассказов. Это немного само биографический рассказ. И если у кого-то промелькнет мысль помочь мне. То самое время. На шприцы лекарства и другую дрянь что меня пичкают каждый день можно подкинуть вот сюда. 2202200395072034 сбер. Наталья Л. или т-банк по номеру +7 937 981 2897
Так и подписывайте Диману на лекарства. Спасибо!
***************************
ЭПИЛОГ
Я возвращался к общине медленно, ноги будто сами несли. Тайга расступалась, и впереди показались срубы, крытые серым тесом. Над крышами поднимался дымок, пахло хлебом и хвойными дровами. Всё было так же, как в тот день, когда я уходил: сложенные в аккуратные ряды поленья, бревенчатая баня у края двора. Вроде бы ничего не изменилось, но я видел всё иначе — не как чужое, а будто своё, родное. Эти кривоватые стены, деревянные ставни, даже мокрая тропа между избами — всё казалось ждавшим моё возвращение.
Анна вышла навстречу, заметив меня издали. Сделала шаг, но отец её, Енисей, остановил ладонью, не сказав ни слова. Она послушалась, только глаза её метнулись ко мне, и в них мелькнуло сразу всё: и тревога, и радость, и что-то ещё, чего она не хотела показать.
Я сбросил накидку у колодца, сел на лавку и тяжело выдохнул. Взглядом обвёл всё вокруг. Вроде то же место, те же дома, та же тишина тайги за плечами. Но внутри уже не было той пустоты, с которой я сюда пришёл. Теперь я смотрел на это место, как на опору.
Анна все же подошла ближе. Я заметил — крест, что стоял перед маленькой церквушкой, исчез. Указал кивком туда, где он раньше в землю врос.
— Пропал, — тихо сказала Анна. — Пока тебя не было. Отец мой его ставил много лет назад.
Я ничего не ответил. Подошёл к колодцу, вытащил ведро и пил жадно. Вода была холодная, жгла горло, но показалась самой вкусной, что я когда-либо пробовал. Схватив у поленницы топор, пошёл в чащу.
Не был я плотником искусным. Но взялся за дело. Срубил пару берёз, обтесал их ножом, топором, как умел. Кора липла к рукам, стружка пахла свежестью. Работал до темноты, пот струился по лицу, по спине. Крест вышел простой, грубый, но крепкий. Я вытащил его к церкви, вкопал на том самом месте, где прежде стоял старый. Когда работа была закончена, на небе уже бледнела звезда за звездой, а тьма окружала деревню.
Ко мне подошёл Енисей. Борода его в темноте сливалась с тенью, глаза блестели в отблеске лампады у церкви.
— Тот крест я сам убрал, — сказал он негромко. — Намоленный он, теперь в церкви будет. Там, перед иконами, вместо аналоя поставим. А твой — пусть тут стоит. Перед храмом, перед Богом. Пусть будет знаком. Пока сам не уберёшь — будет он твоим. Если перестанешь чувствовать прикосновение Господа — тогда и выкопаешь.
Я молча достал мешочек с лишайником, вложил его в руку старца и не убирал своей ладони.
— Спасибо за путь, — сказал я, глядя ему прямо в глаза. — Остаться не могу. Но новое в себе открыл. И хочу с людьми поделиться.
Он кивнул медленно, с пониманием.
Я пошёл прочь. Сердце щемило, не хотелось уходить. Но я ясно видел перед собой дорогу.
…Полгода спустя я уже был при храме в городе. Не в величественном, а в скромном вагоничике, что снаружи храмом и не назовёшь. Обшитая стена, низкая крыша, внутри — иконы, огонёк лампад, свечи да хор прихожан. Воздух там всегда был наполнен ладаном и тихим пением. Людей собиралось много, тесно было, но дух стоял благостный, тёплый.
Я помогал, чем мог: читал псалтырь, учил молитвы, по хозяйству хлопотал. Батюшка там был простой, на жизнь не роптал, мечтал только о том, чтобы собрать средств и построить настоящий храм, с куполом и колоколами.
К врачам я больше не ходил. Болезнь, которая точила меня, не возвращалась. Врачи тогда вынесли приговор: быстро развивающийся рак поджелудочной, с кучей прочих хворей впридачу. Но то было «тогда». Было вместе с бессонными ночами, с жгучей тоской, с ожиданием конца. Теперь этого не было.
Я жил. Иногда тело напоминало о старых болячках, но всё это было не в счёт. Я снова ел, дышал, трудился — и не боялся.
Только одно оставалось — тоска по тайге. По тем дням, что я провёл там, по её дыханию, по её тишине. Но и в этом я видел надежду.
При храме было много людей больных, измученных. Я с ними говорил. Смотрел, кто готов бороться за жизнь, кто ищет её, а кто уже сдался. И тем, в чьих глазах видел боль, я шёпотом рассказывал о скале, где растёт особый мох. Я называл его так, как назвали там, в тайге: «Божье прикосновение».
И каждый раз, произнося эти слова, я снова чувствовал его — холодный ветер, горечь дыма выжженного леса, треск сучьев под ногами, и дыхание вечной тайги, которая навсегда вошла в мою кровь.