Маргарита проснулась от криков.
Не тех притворных вскриков, что раздавались на её свадебном пиру накануне, когда придворные дамы изображали испуг при слишком смелых шутках. Эти крики были мокрыми, рваными – как будто рвали ткань. На самом деле рвали глотки.
Она вскочила с постели, и босые ступни сразу впитали холод каменного пола. За окном Лувра плясали оранжевые отсветы – не факелов, уже пожаров.
— Ваше величество!
Фаншон ворвалась в покои, с распущенными волосами и расширенными зрачками. В руках она сжимала окровавленный шёлковый шарф – голубой, гугенотский.
— Король приказал запереть все двери. Вас не должны видеть...
Маргарита уже рвала шнуровку ночной рубашки.
— Где Генрих?
— С королём. Они... они составляют списки.
Списки. Как на балу. Только теперь в них отмечали не приглашённых, а обречённых.
Она не помнила, как оказалась в коридоре. Каменные стены Лувра, обычно такие монументальные, сейчас колебались, как в лихорадке. Где-то рядом звякнуло стекло – возможно, выбили окно. Или череп.
И тогда она услышала – не крик, а стон. Человеческий, живой, запертый между дверью часовни и тяжёлым шкафом, который кто-то отчаянно тащил, чтобы забаррикадироваться.
Маргарита толкнула Фаншон:
— Помоги мне сдвинуть это!
Дерево скрипело, ногти ломались о резные дубовые панели. Когда щель стала шире, из темноты вывалился человек.
Он упал ей в ноги, обливая подол её ночной сорочки кровью. Горячей. Липкой. Такой живой.
— Простите... Ваше величество...
Голос у него был хриплый, но молодой. Когда он поднял голову, Маргарита увидела лицо, которое не принадлежало двору – без напудренной бледности, с веснушками на скулах и глазами, в которых ещё теплилась надежда.
— Вы...
— Жозеф де Ла Моль, ваше величество. Рыцарь... то есть был рыцарем...
Его рука сжала её лодыжку, оставив кровавый отпечаток.
Где-то в глубине дворца раздался грохот: возможно, ломали дверь. Ла Моль дёрнулся, но Маргарита уже схватила его за плечо:
— Можешь ходить?
Он кивнул, стиснув зубы.
Она повела его по чёрной лестнице, где пахло плесенью и страхом. Ла Моль хромал, и каждая его ступня оставляла на ступенях алый след. Как хлебные крошки в сказке. Только здесь по этим меткам шла не девочка, а смерть.
Когда они ворвались в её покои, Фаншон ахнула:
— Ваше величество, если его найдут здесь...
— Заткнись и принеси воды.
Ла Моль рухнул на ковёр, оставляя пятна. Маргарита опустилась рядом, не обращая внимания, как шёлк пропитывается красным.
— Покажи рану.
Он расстегнул камзол. Под тканью зияло неровное отверстие – шпага прошла навылет, но чудом не задела сердце.
Маргарита наклонилась, и её распущенные волосы коснулись его груди.
— Вы... пахнете лавандой, — прошептал он.
Она резко подняла голову:
— Вы в бреду.
Но когда Фаншон подала ей бинты, а она стала перевязывать рану, её пальцы дрожали. Не от страха. От чего-то другого.
За окном Париж горел. Где-то резали, где-то умирали, где-то молились. А здесь, в этой комнате, два сердца бились слишком быстро – одно от боли, другое от непонятного волнения.
Ла Моль вдруг схватил её руку:
— Зачем вы...
Маргарита не ответила. Она смотрела, как его кровь проступает сквозь белый лён, и думала, что сегодня впервые за много лет сделала что-то не по приказу.
Фаншон зажгла свечи. Их свет дрожал, как и всё в эту ночь.
— Ваше величество, что будем делать?
Маргарита поднялась и потянула за шнурки балдахина, скрывая кровать от посторонних глаз.
— Ждать утра.