Рассказывает военный священник Димитрий Быков:
«Да не может быть!»
Я был в воскресной школе у себя в храме, когда мне стали звонить знакомые: «Ты представляешь! На Украину полетели ракеты!». Первая реакция у меня была такая: «Да не может быть!». – «Смотри в новостях». Включаю телевизор – там Владимира Владимировича показывают…
В принципе, я ждал этого с 2014 года. Но однажды принял для себя объяснение мудрых людей, что тогда мы по какой-то причине были не готовы взять под себя весь юго-восток Украины. Но всё равно я часто себя спрашивал: «Господи, как же это будет? Всё равно ведь придётся каким-то образом заканчивать то, что произошло в 2014 году». А в итоге так случилось, что для меня этот долгожданный момент стал полной неожиданностью. Я не мог поверить, что мы наконец-то начали бороться с бандеровским злом по-настоящему.
Первая поездка: ликования нет, есть вопросы
В зоне боевых действий на луганском направлении мы оказались уже через три дня. Привезли гуманитарную помощь и для военных, и для беженцев: одежду для детей, продукты. Машину загрузили полностью, ещё и прицеп пришлось брать.
Когда мы приехали на место, то не могу сказать, что на лицах военных мы увидели всеобщее ликование. Не все понимали, почему эту проблему мы стали решать так жёстко именно сейчас. Одни, как я, например, восприняли информацию о начале СВО как долгожданную весть. А вот другие задавали вопросы: почему не работают какие-то другие рычаги, международные договорённости и так далее? Ликование я увидел только в Донецке и Луганске на лицах простых людей. Как-то зашли в магазин, а там нам говорят: «Слава Богу! Наконец-то с этими бандерами будем заканчивать!».
Но встречались среди местных и люди с другим настроением. Однако одно дело, когда на войну приезжает человек из Москвы, из Рязани, из Саратова, и местные в него начинают плевать: «Чего ты, зараза такая, сюда приехал! Мы тебя не звали, сами тут всё решим». А вот когда при мне начинали такие разговоры, я им в ответ: «Спокойно, я домой приехал!». – «Как домой?». – «А я харьковский. Это я у вас сейчас спрошу: а почему по моей любимой стране, по моему родному городу Харькову ходят наёмники, американцы какие-то? И с каких это пор в моём родном городе начали разговаривать на украинском языке? Ты сколько лет здесь живёшь?». – «Двадцать пять лет». – «Ты двадцать пять лет здесь кушаешь, спишь и думаешь, что это твоя земля? А как быть с тем, что эту землю передали нам наши деды, освободив от фашистов? От таких же уродов, которые сейчас за вашей спиной стоят? Сюда пришли поляки, сюда пришли пиндосы-американцы. Вы сжигаете людей, запрещаете говорить по-русски, срываете ордена и медали у ветеранов, и ты меня будешь спрашивать, почему я здесь? Это я с тебя должен спросить, почему, когда меня здесь не было, ты это всё попустил?». – «Наши дети там воюют!». – «Да пропади пропадом ваши дети вместе с вами, если вы ничего не понимаете! Вы всё, что здесь творилось, молча принимали. Значит, вы соучастники. Чемодан, вокзал, Польша – вперёд! Это земли наших отцов – они всегда будут православными. Мы ещё и за Церковь с вас спросим. Мы найдём всех тех «попов» и «епископов», кто плясал в Киево-Печерской Лавре и сейчас там пляшет».
Там, куда мы приехали, шли тяжёлые бои. Меня поразило огромное количество техники и военных. В частях Министерства обороны было всё. А вот в Народной милиции республик, где в основном собрались добровольцы, проблемы были и с обмундированием, и даже с оружием. Мы им привезли форму и обувь. Комбриг 7-й бригады народной милиции ЛНР с позывным «Истребитель» говорит мне: «Поговори с ребятами, поддержи!». Я встретился с бойцами, пообщался и после этого вернулся домой.
«Пап, я поеду на войну!»
Тут мой младший сын запросился на передовую. Причём ни с того, ни с сего. Сын мне говорит: «Пап, я поеду на войну»! Я: «Сыночек, прежде чем ехать на войну, нужно знать, куда ехать. Кто тебя там ждёт?». Тогда я уже знал о случаях, когда наши ребята гибли из-за неправильных действий. Нелепые смерти на войне всегда бывают. Но видеть их в таком катастрофическом количестве было для меня, конечно, настоящим шоком. Говорю сыну: «Давай поедем вместе. Я тебя познакомлю с удивительным комбригом! Зовут Андрей Михайлович, позывной «Истребитель». Сын согласился, и мы с ним повезли в 7-ю бригаду очередную гуманитарку.
Сын тогда у меня ходил с такой модной крашеной причёской! Молодой ведь ещё, всего двадцать один год. Андрей Михайлович узнал, что мы приехали, пришёл. Обнялись, он проходит в комнату и спрашивает: «А это кто с тобой?». – «Мой сын». – «Ничего себе! А чего приехал?». – «Хочет воевать». – «Воевать хочет?! Какой позывной тебе дать, воин? «Сладенький»? Или какой?». Сын: «Не, не, не!..». – «Тогда постричь его налысо! А дальше будем смотреть». Сына минут за десять подстригли. У меня фотография есть, где он, лысенький, стоит и улыбается!
Михалыч забирает сына к себе. Можете представить моё отцовское чувство! Везти его на войну – это одно, а вот оставить сына там – это совсем другое. Это состояние не пожелаешь испытать никому…
«Твой Никита вышел первый»
Но мой ребёнок, к большому удивлению, зарекомендовал себя очень сильным и смелым парнем. Михайлович мне рассказывал: «Однажды наши разведчики попали в засаду. У них было много и «трёхсотых» (раненый), и «двухсотых» (погибший)… Надо их вытаскивать. Приезжаю ночью и говорю: «Приказать не могу. Может, кто-то согласится вместе со мной поехать вытаскивать ребят?». Твой Никита вышел первый. Я очень удивился! Кроме него, там все взрослые мужики. А они замешкались… А твой – совсем молодой парень, сразу говорит: я поеду!».
Рассказал мне, что когда хохлы поняли, что они с Никитой по тропинке лезут за своими, то по ним стал работать миномёт и снайперы… Комбриг и Никита пролежали всю ночь, огонь прекратился только утром. Когда стало светать, они поняли, что находятся на минном поле. Разминирована была только тропинка, по которой шли разведчики и по которой потом полезли Михалыч с Никитой. А вокруг мины… Сын у меня здоровый, рост – метр восемьдесят девять. Говорит: «Пап, когда по мне начали стрелять, я как будто врылся в землю. Было ощущение, что я в неё провалился. Было очень страшно…».
Я приехал, когда они только что вернулись – грязные, уставшие… Но своих вытащили. Я говорю: «Никита, хватит воевать. Поехали домой!». Он: «Здрасьте! Как же так?».
Михалыч, надо отдать ему должное, везде сына попробовал и сказал мне: «Парень у тебя золотой, молодец!». Конечно, Никите помогло то, что срочную он служил в той бригаде армейского спецназа, которую я окормлял.
После этого сыну в бригаде поручают готовить молодое пополнение. Сын стал мне жаловаться: «Из-за тебя меня никуда не берут, берегут…». Я говорю ему: «Сыночек, ведь было время, когда тебя не берегли. Брали на штурмы, брали ребят вытаскивать. А сейчас есть решение командира, чтобы ты занимался молодыми ребятами». Но сын всё ноет, ноет, ноет…
В конце концов, я комбригу говорю: «Михалыч, что там с сыном?». Он отвечает: «Я ему даю возможность подготовить новое пополнение, а он всё твердит одно и то же: хочу вперёд!». После этого я поговорил с комбригом своей 16-й бригады спецназа и перевёл сына служить туда по контракту.
Харьковское направление и невосполнимые потери
С этой бригадой мой сыночек попал на самое тяжёлое, харьковское, направление. Это было лето-осень 2022 года. Мы как раз бежали из-за Харькова. Сын всю эту катастрофу прошёл от начала до конца. Он вообще прошёл практически всё, что можно было пройти настоящему бойцу. Попадали они и под танки, и под огонь прямой наводкой. Пережил гибель своих товарищей. Сам получил ранение и контузию. После второго ранения на основании заключения военно-врачебной комиссии признан негодным к службе, сейчас увольняется. В голове не укладывается, что мы дожили до такого времени, когда воевать приходится уже нашим детям…
В своё время я нельзя сказать, что очень сильно жалел, но скорбел, что перевёл сына в бригаду. Бригада понесла очень тяжёлые потери, до сорока процентов которых пришлось именно на 2022 год. И потери эти невосполнимы…
Разведчиков-спецназовцев часто использовали вместо авангарда пехоты. Пехота вперёд не идёт – сидит в окопах. Тогда наша спецура, профессионалы высочайшего класса, берут штурмом опорный пункт, занимают его и по рации передают: «Подходите, мы заняли опорник». И только после этого пехота подходит, чтобы удерживать пункт. Но разведчики по своей тактике в атаки-то никогда не ходят! Они же диверсанты – их обучают работать совсем по-другому. Тихо пришли, тихо и быстро отработали, тихо ушли. А использовать их так бездарно…
Сердце разрывается на части
Я продолжал окормлять 16-ю бригаду: приезжал причащать, благословлял, привозил гуманитарку. Общался с замполитом, с самими ребятами. Это были уже настоящие матёрые бойцы. И война была не как в 2014 году, когда с одной стороны воевали шахтёры, а с другой стороны – еле живая украинская армия, которая никогда нигде не воевала.
Когда я приезжаю в штаб бригады, с левой стороны каждый раз смотрю на огромный стенд. А ведь многих из них я крестил, крестил их детей. Я помню их у себя в храме на праздниках, я помню, как они встречали меня на полигоне. Тяжело осознавать, что этого уже нет, того нет… Мне отзваниваются: «Бать, помолись! Сашки больше нет… Бать, помолись, Лёшки больше нет». После каждого такого звонка сердце разрывается на части!
Но бригада должна была пройти через это. Парни должны были пройти через разочарование, должны были пройти через предательство, должны были пройти через непонимание приказов командования подразделений, к которым они прикомандированы, когда их посылали в атаку как пехоту. И в это время священник должен быть рядом с ними. Объяснять, что можно объяснить, а иногда просто помолчать и помолиться.
Бойцы после таких ситуаций обычно сидят у себя в палатках. Или спят, или курят. Я начинаю их вылавливать по одному и говорю: «Надо причаститься!». Они понимают, что скоро надо будет снова идти. И через свою усталость, через «не хочу» они приходят ко мне и говорят: «Батя, давай поисповедуй меня. Еле-еле выжил в тот раз. Молился и просил Бога помочь!». Когда исповедуешь, причащаешь их перед боевым выходом, моё сердце разрывается, когда я смотрю в их глаза. Зная сегодняшнюю ситуацию, понимаешь, что живыми они возвращаются только милостью Божьей.
А для семей ждать их – это страшная трагедия. В семью приезжает военком и представитель бригады и говорят: «Ваш сын героически погиб». И семья остаётся один на один со своим горем… Горе – это невыносимо, особенно когда рядом детки.
Прощание и надежда на чудо
По закону требуется официально засвидетельствовать, что человек погиб. Но часто бывает так: видели, что человек, скорее всего, погиб. Но вытащить нет возможности, потому что противнику только и надо, чтобы пришли забирать тело. Он делает засаду, и начинают караулить уже эвакуационную группу. Поэтому, когда получается вытащить тела погибших, это тоже милость Божья.
Официальная информация о том, что человек погиб, даётся только после того, когда вытаскивается тело. А когда его невозможно вытащить сутки, неделю?.. После того как тело всё-таки получилось эвакуировать, надо оформить документы и отправить тело в Ростов, в лабораторию. И только после Ростова тело возвращают домой. Проходит месяц, иногда даже больше.
В бригаде всё делается удивительно правильно. С погибшими прощается вся бригада. Обычно в спортзале устанавливается гроб, приглашают семью. У них уже нет сил плакать, нет сил бороться со своим горем. И здесь обязательно нужен священник. В бригаде сейчас есть штатный священник – отец Андрей. Я однажды приехал в бригаду просто попрощаться с погибшим. Увидел знакомых ребят, увидел родителей, увидел родных и близких погибшего. Увидел отца, у которого это один-единственный сын, у которого осталось двое деток…
Когда смотришь на фотографии погибших, то видишь, какие же они молодые и счастливые! Сколько вложено в них родительской любви, любви семейной, сколько в подготовку этих людей государством вложено! Это же настоящая элита нашей армии! Словами этих чувств не передать…
Молитва творит чудеса
Я часто задавал себе вопрос: «Человек погиб. По-православному мы должны до третьего дня его поминать, молиться за него. Потому что через три дня он уходит на поклонение, потом проходит загробный мир и уходит на мытарства». Поэтому я всех, особенно эвакуационную команду, предупреждаю: «Ребята, если где-то есть «двухсотый» или «трёхсотый», или даже если вы точно не знаете, сразу звоните медикам, чтобы они мне позвонили. Потому что в это время нужна усиленная молитва. Если он «трёхсотый», значит, батюшке нужно становиться на молитву, чтобы он выжил».
Однажды мне говорят, что боец пропал без вести. На линии соприкосновения его нет, среди убитых нет. Парни просят: «Батя, помолись! Никак не можем его найти!». Я встал на молитву и говорю: «Господи, Ты всё знаешь, Ты всё ведаешь. Если он заслуживает, помоги ему! Ради его будущего, ради веры тех людей, которые тоже молятся!». А родители парня за него молились.
В итоге через трое суток парня нашли. Он был ранен, а на связь выйти не мог – рация села. Плюс дезориентировался и не мог понять, где находятся свои, а где – чужие. Только после того, как увидел проезжающий «тигр», дал знать, что он живой. Ребята его подобрали. Это милость Божья. И чудес таких было очень много.
Фрагмент рассказа «Человек-война» из моей второй книги «Из смерти в жизнь… Батюшки боевого соприкосновения». Сам рассказ «Человек-война» можно почитать здесь.
Вторая книга «Из смерти в жизнь… Батюшки боевого соприкосновения» здесь.
Если статья понравилась, ставьте лайки и подписывайтесь на канал!
Буду особенно благодарен, если вы поделитесь ссылкой на канал со своими знакомыми, которым может быть интересна эта тема.
#герои #память #спецоперация #ЛНР #ДНР #Родина #вера #судьба #история #СВО #ополчение #Луганск #Донбасс #война #православие #семья