Коробка с новым сервизом, перевязанная широкой атласной лентой, неустойчиво качалась на заднем сиденье. На каждом светофоре я инстинктивно выставляла руку, чтобы она не съехала. Рядом в детских креслах возились Миша и Лена. Миша, мой семилетний первенец, сосредоточенно играл в телефоне, а четырехлетняя Лена пыталась стащить с себя тугие лаковые туфельки.
— Леночка, не снимай, потерпи еще немножко, — попросила я, в сотый раз поглядывая в зеркало заднего вида. — Скоро приедем, и можно будет бегать.
— А там будет торт? Большой? — не унималась дочка.
— Будет, солнышко. У бабушки Тамары юбилей, шестьдесят лет. Торт будет огромный, и всем достанется по кусочку.
Муж Стас, сидевший за рулем, натянуто улыбнулся. Он тоже нервничал, я это чувствовала по тому, как крепко он сжимал руль. Юбилей его матери, Тамары Игоревны, был для нашей семьи событием поважнее государственного праздника. Подготовка к нему шла несколько месяцев и вымотала мне все нервы. Ресторан, список гостей, согласование меню — свекровь звонила мне по каждому поводу, словно я была ее личным организатором, а не она сама наняла для этого целое агентство. Я молча сносила все, стараясь не вступать в пререкания. Ради Стаса. Он всегда мучился, когда мы с его матерью не могли найти общий язык. А мы не могли его найти почти никогда.
Тамара Игоревна с самого начала нашего брака дала понять, что я — не пара ее «золотому мальчику». У меня не та семья, не то образование, и вообще, я слишком простая. Она мечтала о невестке из «высшего общества», а получила меня — обычного бухгалтера из обычной семьи. И все десять лет нашего брака она не упускала случая мне об этом напомнить. Делала она это искусно, не прямыми оскорблениями, а колкими замечаниями, двусмысленными комплиментами и ледяным тоном, от которого у меня мурашки бежали по коже.
— Марин, ты выглядишь отлично, — сказал Стас, выдернув меня из мыслей. — Не переживай так.
Я поправила платье. Темно-синее, строгое, но элегантное. Я выбирала его три недели, пытаясь угодить вкусу свекрови, которая считала все мои наряды либо слишком вызывающими, либо слишком блеклыми.
— Спасибо. Главное, чтобы Тамаре Игоревне понравилось. И подарок. Надеюсь, мы угадали.
Стас вздохнул.
— Марин, это немецкий фарфор. Ручная роспись. Что тут может не понравиться? Она сама на него в каталоге полгода вздыхала.
Я промолчала. Моя свекровь умела находить недостатки даже в идеальных вещах, особенно если эти вещи дарила ей я.
Ресторан гудел, как растревоженный улей. Зал был украшен шарами и живыми цветами, играла живая музыка, а за столами сидели десятки нарядных гостей. В центре всего этого великолепия, на высоком кресле, похожем на трон, восседала Тамара Игоревна. В лиловом платье, с высокой прической и безупречным макияжем, она выглядела настоящей королевой.
— А вот и мои дорогие! — пропела она, увидев нас. — Ваше величество опаздывает!
Мы подошли. Стас вручил ей огромный букет алых роз.
— Мамочка, с юбилеем тебя! Здоровья, счастья! Мы тебя очень любим!
Он обнял ее и поцеловал. Тамара Игоревна расцвела. Потом ее взгляд упал на меня. Улыбка стала чуть менее искренней.
— Здравствуй, Марина.
— С днем рождения, Тамара Игоревна, — я протянула ей коробку. — Это вам. Желаем всего самого наилучшего.
Она приняла подарок с таким видом, будто я вручила ей мешок картошки.
— Спасибо. Посмотрим потом, что там. Внучата мои золотые, идите к бабушке!
Миша и Лена тут же подбежали к ней. Она осыпала их поцелуями, усадила рядом с собой и принялась угощать конфетами прямо со стола, игнорируя мои предостережения о том, что они перебьют аппетит перед горячим. Я почувствовала себя лишней. Опять.
Вечер тянулся мучительно долго. Меня посадили на самый край стола, рядом с какой-то дальней родственницей, которая весь вечер рассказывала о своих болячках. Стаса свекровь усадила рядом с собой, и он, разрываемый между долгом сына и мужа, бросал на меня виноватые взгляды. Дети, поначалу притихшие, освоились и начали бегать между столами с другими ребятишками. Я старалась держать их в поле зрения, но в этой суматохе это было непросто.
Начались тосты. Каждый гость считал своим долгом произнести длинную витиеватую речь о достоинствах юбилярши. Тамара Игоревна слушала, благосклонно кивая, и с каждым тостом ее самодовольство, казалось, росло в геометрической прогрессии. Когда очередь дошла до Стаса, он произнес теплую, искреннюю речь о том, какая она замечательная мама и бабушка. Свекровь прослезилась.
Я сидела и чувствовала, как во мне закипает глухое раздражение. Весь этот праздник был похож на спектакль одного актера, где всем остальным были уготованы роли безмолвных статистов.
Ближе к концу вечера, когда подали торт, произошла катастрофа. Маленькая, бытовая, но в мире Тамары Игоревны она равнялась вселенскому катаклизму. Моя Леночка, пробегая мимо стола, зацепилась за скатерть и опрокинула на себя стакан с вишневым соком. Ярко-красное пятно мгновенно расплылось по ее белоснежному платьицу. Дочка испугалась и громко разревелась.
Я тут же подскочила к ней.
— Тише, мое солнышко, тише. Ничего страшного. Сейчас мы все вытрем.
Я взяла салфетку и попыталась промокнуть пятно, но сделала только хуже. Лена плакала навзрыд, не столько от испорченного платья, сколько от испуга и всеобщего внимания. Все гости обернулись в нашу сторону. Музыка стихла.
И в этой оглушительной тишине прозвучал голос Тамары Игоревны. Ледяной, звенящий от ярости.
— Ну конечно! Кто бы сомневался! Нельзя было и ожидать другого! Весь вечер мне испортила!
Я подняла на нее глаза. Она смотрела на меня в упор, и в ее взгляде не было ни капли сочувствия к плачущей внучке. Только презрение.
— Тамара Игоревна, она же ребенок, — прошептала я. — Она нечаянно.
— Ребенка воспитывать надо! — отрезала свекровь, вставая со своего «трона». — А если мать не в состоянии уследить за собственными детьми, то ей не место в приличном обществе!
Она сделала шаг в нашу сторону. Ее лицо исказилось от злобы.
— Я столько сил вложила в этот вечер! Столько денег! Чтобы все было идеально! А ты притащила сюда свой выводок, чтобы они все разрушили!
У меня перехватило дыхание. «Свой выводок»? Она сказала это о своих внуках?
Стас вскочил.
— Мама, перестань! Что ты такое говоришь?
Но ее уже было не остановить. Она подошла ко мне почти вплотную. Гости замерли, боясь пропустить хоть слово из этой безобразной сцены.
— Я все десять лет это терплю! Терплю твою простоту, твое неумение себя вести, твою нищую семью! Я думала, ради Стаса, ради внуков можно закрыть на все глаза. Но моему терпению пришел конец!
Она обвела взглядом притихших гостей, словно ища у них поддержки.
— Ты здесь лишняя! Проваливай и забирай своих детей!
Последние слова она выкрикнула мне прямо в лицо. Я стояла, оглушенная, прижимая к себе рыдающую Лену. Миша подбежал ко мне и вцепился в мою руку, испуганно глядя на бабушку. В наступившей тишине ее крик все еще звенел у меня в ушах. Лишняя. Проваливай.
Что-то внутри меня оборвалось. Та тонкая ниточка терпения, которую я ткала все эти годы ради мужа, ради сохранения видимости семьи. Она лопнула с оглушительным треском.
Я посмотрела на Стаса. Он стоял бледный, растерянный, и что-то бормотал: «Мама, ну зачем… Мама, успокойся…» Он не заступился. Не встал передо мной стеной. Он просто пытался утихомирить свою мать, как будто она была капризным ребенком. И в этот момент я поняла, что я одна. Я и мои дети.
Я выпрямилась. Слезы, которые готовы были хлынуть из глаз, я затолкнула куда-то вглубь. Я не доставлю ей такого удовольствия. Я взяла Лену на руки, другой рукой крепко сжимая ладошку Миши.
— Мы уходим, — сказала я тихо, но так, чтобы слышали все.
Я развернулась и пошла к выходу. Я не смотрела ни на кого. Я чувствовала на своей спине десятки любопытных, сочувствующих и осуждающих взглядов. Я шла с высоко поднятой головой, и каждый шаг отдавался болью в сердце. Уже в гардеробе, пока я судорожно натягивала на плачущих детей их курточки, ко мне подбежал Стас.
— Марин, подожди! Куда ты? Давай я вас отвезу.
— Не надо. Мы вызовем такси, — мой голос был чужим и безжизненным.
— Марин, ну прости ее. Она… она выпила лишнего. Юбилей, нервы… Она не хотела.
Я посмотрела ему прямо в глаза.
— Она хотела, Стас. Она хотела именно этого. Она ждала этого момента десять лет. И сегодня ты ей его подарил.
Я отвернулась, вызвала машину через приложение и, не сказав больше ни слова, вышла на улицу, в холодную осеннюю ночь. Всю дорогу домой дети всхлипывали на заднем сиденье. А я смотрела на огни проносящегося мимо города и чувствовала, как внутри меня все превращается в лед.
Дома, уложив наконец успокоившихся детей спать, я прошла на кухню и налила себе стакан воды. Руки дрожали. Я села на стул и только тогда дала волю слезам. Я плакала не от обиды. Я плакала от разочарования. От того, что мой муж, мой самый близкий человек, не смог, не захотел меня защитить.
Стас приехал через час. Он вошел на кухню тихий, виноватый.
— Мариш…
— Не надо, — прервала я его. — Я не хочу сейчас ничего обсуждать.
— Она просила передать извинения, — выдавил он.
Я горько усмехнулась.
— Конечно. Она ведь получила то, что хотела. Устроила показательную порку, унизила меня перед всеми. Теперь можно и извиниться для приличия.
— Это не так! Она очень жалеет! Она звонила уже, плакала в трубку.
— Плакала? — я посмотрела на него с удивлением. — А я почему-то не верю в ее слезы. Я видела ее глаза, Стас. В них была только ненависть и торжество. Она сказала, что я лишняя. Она сказала это при моих детях. Она назвала их «выводком». Ты это слышал?
— Слышал, — он опустил голову. — Это было ужасно. Я поговорю с ней. Я ей все выскажу.
— Не надо. Больше не будет никаких разговоров.
Он поднял на меня непонимающий взгляд.
— В смысле?
Я сделала глубокий вдох, собираясь с силами. Решение уже созрело в моей голове, окончательное и бесповоротное.
— Я больше никогда не переступлю порог ее дома. И мои дети тоже. Она хотела, чтобы мы проваливали? Отлично. Мы проваливаем. Из ее жизни. Навсегда.
Стас смотрел на меня так, будто я сказала, что собираюсь улететь на Марс.
— Марин, ты с ума сошла? Так нельзя! Она же их бабушка! Она их любит!
— Любит? — я чуть не закричала. — Человек, который любит, никогда не скажет такое при детях! Он не станет унижать их мать на глазах у толпы! Это не любовь, Стас. Это эгоизм и желание властвовать. Она не нас любит. Она любит образ идеальной семьи, где все ей поклоняются. А мы с детьми этот образ портим. Так вот, я больше не буду в этом участвовать. И детей своих в это втягивать не позволю.
— Но это же моя мать! Я не могу просто взять и вычеркнуть ее из жизни!
— А я и не прошу тебя ее вычеркивать, — мой голос снова стал ледяным. — Это твоя мать. Ты можешь ездить к ней, звонить, помогать. Сколько угодно. Но без меня. И без детей. С этого дня Тамара Игоревна для Миши и Лены перестала существовать. У них больше нет такой бабушки.
Он схватился за голову.
— Ты не понимаешь, что ты делаешь! Ты рушишь семью!
— Я? — я встала, чувствуя, как по телу разливается холодная ярость. — Это не я рушу семью! Я ее спасаю! Спасаю психику своих детей! Ты хочешь, чтобы они росли, видя, как их бабушка унижает их мать? Чтобы они чувствовали себя виноватыми за то, что они есть? Чтобы они усвоили, что это нормально, когда близкий человек причиняет тебе боль? Я — не хочу! Мой дом — моя крепость. И я не позволю никому, даже твоей матери, ее разрушать.
Мы спорили до самого утра. Он уговаривал, убеждал, давил на жалость, на чувство долга. Говорил, что я слишком гордая, что нужно уметь прощать. Но я была непреклонна. Впервые за десять лет я не уступила. Я чувствовала, что если уступлю сейчас, то окончательно потеряю себя.
Следующие несколько дней превратились в ад. Телефон разрывался от звонков. Сначала звонила сама Тамара Игоревна. Я не брала трубку. Потом она начала писать сообщения. Сначала гневные, с обвинениями в неблагодарности. Потом — жалостливые, о том, как она скучает по внукам. Я молча удаляла их, не читая. Потом подключилась «тяжелая артиллерия» — родственники. Звонила сестра Стаса, его тетки, двоюродные братья. Все они пели одну и ту же песню: «Марина, надо быть мудрее», «Тамара погорячилась, с кем не бывает», «Нельзя лишать детей бабушки». Никто из них не спросил, каково было мне. Никто не подумал о том, что почувствовали дети. Для них я была вздорной, злопамятной стервой, которая рушит семейные устои.
Стас ходил мрачнее тучи. Он пытался быть посредником, передавал мне ее слова, ее «раскаяние». Однажды он пришел с работы и сказал:
— Мама завтра приедет. Она хочет поговорить.
Я спокойно мыла посуду.
— Я не буду с ней говорить. И дверь я ей не открою.
— Марин, это уже слишком!
— Слишком было на юбилее, — отрезала я. — Если она приедет, я просто вызову полицию. Скажу, что посторонний человек ломится в мою квартиру.
Он посмотрел на меня с ужасом и, кажется, наконец понял, что я не шучу. Он позвонил матери и отменил ее визит.
Было тяжело. Иногда по ночам, когда все спали, я сидела на кухне и думала: а может, я и правда неправа? Может, надо было проглотить обиду, как я делала это сотни раз до этого? Ради детей. Но потом я вспоминала испуганное лицо Миши и заплаканные глаза Лены, и понимала, что все делаю правильно. Я защищала их. Это был мой материнский долг.
Однажды вечером Миша спросил:
— Мам, а мы больше не поедем к бабушке Тамаре?
Я присела рядом с ним на ковер.
— Нет, сынок. Не поедем.
— Почему? Она на нас обиделась, потому что Лена сок пролила?
Сердце сжалось от боли.
— Нет, мой хороший. Вы ни в чем не виноваты. Просто… просто взрослые иногда ссорятся. Так бывает. Бабушка очень обидела маму. И пока она не поймет, что была неправа, и не извинится по-настоящему, мы к ней не пойдем.
— А она извинится? — с надеждой спросил он.
Я посмотрела в его чистые, доверчивые глаза.
— Я не знаю, сынок. Честно, не знаю.
Прошел месяц. Потом второй. Тамара Игоревна сменила тактику. Она начала давить на Стаса, пытаясь манипулировать им. Она жаловалась на здоровье, на одиночество, на то, что «неблагодарная невестка» отняла у нее самое дорогое — внуков. Стас приезжал от нее выжатый как лимон, и наши вечера все чаще заканчивались ссорами. Он не понимал, почему я не могу «войти в ее положение». А я не понимала, почему он не может войти в мое.
Развязка наступила перед Новым годом. Стас пришел домой с огромным пакетом подарков.
— Это от мамы. Детям.
— Я же просила, — устало сказала я. — Ничего от нее.
— Марина, это подарки на Новый год! Я не мог не взять! Она их выбирала, старалась.
— Хорошо. Положи. Я передам их в детский дом.
— Ты… ты серьезно? — он не верил своим ушам.
— Абсолютно. Я не хочу, чтобы ее подарки были в моем доме. Она пытается купить расположение моих детей, потому что по-другому не умеет. Она думает, что может нас оскорблять, а потом откупиться игрушками. Но так не будет.
И тогда он взорвался.
— Да что с тобой стало?! Ты превратилась в бездушного монстра! Это же просто подарки! Моя мать страдает, а ты ведешь себя как последняя эгоистка!
Я смотрела на него, и мне было его жаль. Он разрывался между двух огней, и у него не хватало сил сделать выбор.
— Стас, сядь, — сказала я неожиданно спокойно. — Давай поговорим. Только честно. Без криков.
Он опустился на стул.
— Скажи мне, ты считаешь, что я неправа? Что я должна была стерпеть то унижение?
Он молчал, глядя в пол.
— Ты считаешь нормальным, что твоя мать назвала твоих детей «выводком»?
Он помотал головой.
— Тогда чего ты от меня хочешь? Чтобы я сделала вид, что ничего не было? Чтобы мы снова поехали к ней в гости, улыбались и пили чай, а я бы ждала, когда она нанесет следующий удар?
— Она больше так не сделает, — неуверенно произнес он.
— Сделает. Потому что она не считает себя виноватой. Она считает виноватой меня. В том, что я посмела обидеться. Она никогда не изменится. А я не хочу, чтобы мои дети жили в этой токсичной атмосфере. И я не хочу так жить. Теперь выбор за тобой. Либо ты принимаешь мою позицию и поддерживаешь меня, и мы вместе строим нашу семью, нашу крепость. Либо… либо я не знаю, как нам жить дальше. Потому что я больше не отступлю.
Это был самый трудный разговор в нашей жизни. Мы говорили несколько часов. Я видела, как в нем борются сын и муж. Но в конце концов он посмотрел на меня и тихо сказал:
— Ты права. Прости меня. Я должен был сразу тебя защитить. Там, в ресторане.
Впервые за эти месяцы я почувствовала облегчение. Он понял. Он выбрал нас.
На следующий день Стас сам отвез подарки своей матери. У них был долгий и тяжелый разговор. Я не знаю его подробностей, да и не хотела знать. Знаю только, что после этого звонки и сообщения прекратились. Наступила тишина.
Жизнь потихоньку вошла в свою колею. Мы встретили Новый год вчетвером. Было тихо, уютно и спокойно. Мы много гуляли, играли, смотрели фильмы. И я видела, как моим детям хорошо. Они больше не были зажатыми и не ждали окрика или недовольного взгляда. Стас стал более внимательным и заботливым. Наш брак, пройдя через это испытание, стал только крепче.
Иногда я думаю о Тамаре Игоревне. Наверное, она сидит в своей большой квартире, перебирает фотографии внуков и жалеет себя. Жалеет ли она о том, что сделала? Не уверена. Такие люди, как она, редко признают свои ошибки. Она лишилась возможности видеть, как растут Миша и Лена. Но это был ее выбор. Она сама произнесла те страшные слова. А я просто дала ей то, чего она хотела. Я ушла. И забрала своих детей из ее токсичного мира в наш. Маленький, но безопасный. В нашу крепость, где больше нет места для тех, кто считает нас лишними.
