Заниматься тем, что нравится и тем, что приносит средства для существования – разные вещи. Многим людям приходится мириться с этим несправедливым законом бытия и пытаться как-то совмещать увлечения и работу. Жизнь сужает наши чаяния, которые по молодости лет были космических масштабов, а теперь, ближе к сорока, стали скромными и вполне соответствующими способностям. И если для мира наше присутствие, или отсутствие, проходит, в общем, незаметно, то для самих нас каждое мгновение, случай или травма превращаются в апокалиптическую катастрофу.
Чарльз Кранц, попросту Чак, всю жизнь сводил сальдо дебета с кредитом. Он всегда знал, что способен сделать куда больше, нежели его теперешние калькуляции. И, может быть, если бы тогда, в 10 лет, раньше умер дедушка, то мальчик, наверняка, стал профессиональным танцором. Всё благодаря любимой, живой и подвижной, бабуле. Однако с годами, многим мечтам человека становится не за что закрепиться, ибо делать они это могут только в голове, полной фантазий и чаяний. Лишь единицы в силах сохранить ребяческий жар к жизни и Чак к таким, к сожалению, не относился. До момента, будто предчувствуя скорую кончину, он её уже однажды узрел, когда мужчина остановился напротив ударной установки, вознёс руку к небесам и начал двигаться в ритм выстукиваемым щелчкам.
Хороший режиссёр Майк Флэнаган крепко дружит с прозой Стивена Кинга. Он сам по себе и швец, и жнец, с точки зрения кинематографических профессий, достаточно молод и, наверное, в меру эрудирован. Потому, глядя на его работы по Кингу начинаешь с недоверием относиться к мнению о невозможности экранизировать его литературу, поскольку такой талантливый перенос кажется достаточно естественным. И начальная притчеобразная манера в данном случае, с закадровым уверенным голосом, и последующая смена регистра в фирменную кинговскую мистификацию, и финальные слова молодого Чарльза Кранца – всё это соответствует представлениям о том, как правильно надо снимать кино по произведениям «короля ужасов».
Авторы, беря не самую выдающуюся идею о микро и макрокосме человека, перетасовывают её в нехронологическом порядке и наглядно воссоздают миражи, сопутствующие всякому тяжёлому заболеванию. Только, кажется, публику стараются запутать. На самом деле, если внимательно смотреть фильм от начала до финальных титров, проникаешься и метафорой сомнамбулы в состоянии гипофизорной бластомы, и избранному способу повествования, от третьего акта к первому, и самой жизнью героя, вряд ли яркой, но прожитой так, чтобы весь сосуд был донесён до ключевого рок-н-ролльного момента. И тогда самая странная, загадочная глава, вводная, делается такой же понятной, как и все остальные, как и всё произведение в целом.
Кино завораживает олдскульной стилистикой, методами и приёмами, используемыми в далёких 1980-90-ых годах. Например, бархатный закадровый голос - озвучивающий всё то, что скрыто от наших глаз – который предельно приближает к действию, Это теперь кажется несправедливо забытой формой, однако на ней можно построить не только рядовое кино, но и талантливую работу часто неподвластного кинематографу Кинга. Может быть, скорее всего, именно по этой причине картина так запоминается и вкрадывается в мыслительный процесс зрителя. Точно наступление конца света, незаметно и обрывающе всё на свете, происходит завершение ленты и как будто после электросна аудитория с туманной уверенностью покидает этот незабываемый психологический аттракцион. Строя догадки, рассматривая различные теории, сходясь в общем духовном консенсусе о том, что любая человеческая жизнь – это первостепенное событие в его жизни, а близящийся конец – ни что иное как наступление судного дня.
Жизнь Чака достойная экранизация капризной литературы Стивена Кинга, осуществлённая его близким человеком и бережно сохранённая им. Нам давно не встречались подобные притчи, от которых становится и просто на сердце, и печально и тягостно в голове. Мы в очередной раз осознаём несвоевременность понимания ценности времени и что нужно делать только то, что всегда хотелось. Однако возвращаясь к самому началу, той отправной точке взрослого жизненного пути понимаем - в сущности, изменить ничего было нельзя и такие короткие, острые всплески самовольного поступка, как у героя Тома Хиддлстона, накрывают вовремя, именно в те мгновения, когда совсем невмоготу. И если каждый раз произносить ту аффирмацию, что в самом конце вербализирует юный Чак (Я прекрасен, я заслуживаю быть прекрасным, и во мне заключено множество), может быть, это не точно, нам когда-нибудь тоже свезёт, и нас помянут добрым словом, хоть и на билборде, перед самым концом всего сущего.