Прожектор уличного фонаря за окном мерцал, отбрасывая на стену прыгающие тени. Они сливались с черными прожилками на моей руке, будто дразня, напоминая о том, что теперь было частью меня. Нож в моей почерневшей ладони казался инородным телом, холодным и бесполезным. Что я мог им сделать? Отрезать руку? Вырезать пятно на шее? Это было бы как пытаться вычерпать океан чайной ложкой.
И этот зов. Он был не звуком. Он был импульсом, вибрацией в каждой зараженной клетке моего тела. Тягучим, неумолимым магнитом, тянущим в сторону особняка. Он заглушал все остальное – страх, ужас, даже инстинкт самосохранения. Оставалась только эта животная, нерассуждающая потребность вернуться.
С телефоном творилось что-то невообразимое. Экран то вспыхивал мертвенно-белым светом, то гас. Сквозь треск и помехи прорывался тот самый булькающий шепот, но теперь в нем были слова, обращенные ко мне: "До-о-ом... Ждёёёт... Всех... Ско-о-рей..."
Я бросил взгляд на телефон – на экране горели три пропущенных вызова. От Макса. От Лизы. И... от Джейка. Последний – всего пять минут назад.
Я сгреб телефон дрожащей левой рукой (правая, с ножом, висела плетью, но пальцы сжимали рукоять с мертвой хваткой) и набрал Макса. Трубку подняли сразу.Не Макс. –...иди... – прошелестел булькающий, знакомый ужасный голос, искаженный помехами. – ...мы... здесь... ждём... Щелчок.Помехи сменились гудками.
Я почти не соображал, действуя на автомате. Надел первую попавшуюся куртку, натянул капюшон, стараясь скрыть черное пятно на шее. Нож я не выпускал. Он был частью этого кошмара теперь.
Улицы были пустынны в предрассветный час. Фонари отбрасывали длинные, уродливые тени. И с каждой минутой зов становился сильнее. Прожилки на руке горели, пульсировали в такт шагам, будто указывая дорогу. Запах гнили шел от меня самого, и мне чудилось, что прохожие (хотя их не было) шарахаются от меня, зажимая носы.
Я почти бежал, подчиняясь не своей воле, а тому древнему, чужеродному импульсу. Мысли путались, в голове всплывали обрывки детских воспоминаний, лица родителей – и тут же размывались, тонули в липкой черноте, наступавшей на сознание.
Я свернул на заброшенную улицу, ведущую к дому Уиллоуби. И увидел их.
Впереди, в луже света под последним фонарем, стояли три фигуры. Макс, Лиза и Джейк. Они стояли неподвижно, спиной ко мне, глядя на черный силуэт особняка в конце улицы.
– Ребята! – хрипло крикнул я, пытаясь вырваться из-под власти зова.
Они обернулись. И я отшатнулся, наткнувшись на стену дома.
Их лица... Они были изменены. У Лизы черные прожилки, как и у меня, но они уже ползли по ее щекам, сползая с шеи на лицо, будто паутина. Ее глаза были стеклянными, пустыми, но в глубине пульсировал тот же багровый отблеск, что и во снах.
У Джейка черное пятно разрослось на пол-лица, поглотив глаз. Он не моргал. Просто смотрел на меня одним здоровым глазом, полным немого ужаса, и одним – черным, влажным, мерцающим.
Но хуже всех был Макс. Он, казалось, сопротивлялся дольше всех, но теперь... Он улыбался. Широкая, неестественная, жуткая улыбка растянула его губы. А из-под воротника его куртки на шее выползали черные, тонкие, похожие на усики отростки. Они шевелились, ощупывая воздух. –Иди к нам, – сказал Макс. Но голос был не его. Это был тот самый булькающий шепот, исходящий из его глотки. – Дом ждет. Пора становиться целым.
Он повернулся и пошел к особняку. Его движения были плавными, неестественными, как у марионетки. Лиза и Джейк, не говоря ни слова, послушно последовали за ним. Они не смотрели друг на друга. Они смотрели только вперед, на ждущую их тьму.
Я стоял, прижавшись к стене, чувствуя, как мои ноги сами по себе отрываются от земли и делают первый шаг за ними. Воля таяла, как снег на раскаленной сковороде. Зов был слишком силен. Он исходил не только из особняка, но и от них. От моих друзей. Они были частью этого теперь. И они звали меня к себе.
Мы шли молча. Скрип наших шагов по щебню казался похоронным маршем. Особняк рос перед нами, поглощая скудный свет. Окна-глазницы казались еще чернее, еще глубже. Дверь, которую мы тогда сломали, была закрыта. Но она приоткрылась, едва Макс приблизился к ней, бесшумно, словно дом вздохнул, впуская нас обратно.
Запах ударил в нос – в тысячу раз сильнее, гуще, слаще. Он был физическим, его можно было почти потрогать. Воздух внутри был теплым, влажным, живым. И он двигался. Медленные, ленивые потоки, исходящие из глубины дома, из той самой ванной комнаты.
Стены. Обои, что раньше свисали лохмотьями, теперь были покрыты... плесенью. Но не обычной. Это была та самая черная, блестящая слизь. Она пульсировала, переливаясь, и по ней бежали медленные волны. Дом дышал.
Мы двинулись по коридору. Пол под ногами был мягким, упругим, будто покрытым мхом. Или кожей. Наш маленький поход к ванной комнате превратился в шествие в самое сердце кошмара.
Дверь в ванную была распахнута. Тот самый мокрый, булькающий шепот теперь был оглушительным. Он исходил отовсюду – со стен, с потолка, из-под ног.
Ванна... Она была не просто полна. Она переливалась. Черная масса кипела, бурлила, и из нее медленно поднимались... формы. Бесформенные, но узнаваемые. Контуры тел. Руки, ноги, лица, искаженные в немом крике. Они появлялись на поверхности на мгновение, словно пытаясь вырваться, и с булькающим звуком тонули обратно. Это был бульон. Огромный, живой, пищеварительный бульон из всего, что дом когда-то поглотил. Старика Уиллоуби. Его жену. Бездомных? Животных?
Макс, Лиза и Джейк остановились на пороге. Их тела напряглись. Черные прожилки на их коже засветились изнутри тусклым, багровым светом. Они протянули руки к кипящей массе, как дети, тянущиеся к матери.
– Целое, – булькнул Макс своим новым голосом. – Станем целым.
Я стоял сзади, сжимая нож. Последние крохи меня отчаянно цеплялись за сознание, кричали в ужасе. Я видел, как слизь на стенах зашевелилась, потянулась к ним тонкими, липкими щупальцами.
Первым шагнул Джейк. Он сделал шаг в комнату, и его нога утонула в липком полу по щиколотку. Он не крикнул. Его лицо исказилось не болью, а блаженством. Он сделал еще шаг, и черная масса поползла по его ногам, втягивая его, обволакивая. Его черный глаз сиял.
Лиза заплакала, но это были слезы облегчения. Она упала на колени, и слизь тут же накрыла ее, как одеяло, поглощая беззвучный крик. Ее прожилки слились с общей массой, погасли.
Макс обернулся ко мне. Его улыбка была теперь чудовищно широкой, неестественной. –Не бойся, – булькнул он. – Здесь нет боли. Только покой. Только единство.
Он отступил назад, и черная масса из ванны, будто гигантская волна, накрыла его с головой. Он исчез без звука.
Я остался один в дверном проеме. Зов стал невыносимым. Это был уже не зов. Это была тяга. Каждая черная прожилка на моей руке, пятно на шее рвались туда, в этот кипящий, булькающий рай небытия. Нож выпал из ослабевших пальцев и бесшумно утонул в мягком полу.
Я сделал шаг. Потом другой. Теплая, живая слизь обняла мои ступни, поползла вверх по ногам. Не было отвращения. Не было страха. Был только всепоглощающий, мирный покой. Как возвращение домой после долгой, утомительной дороги.
Я посмотрел в кипящую черную гладь перед собой. И увидел там их лица – Макса, Лизу, Джейка. Они улыбались. Их глаза были закрыты. Они были частью чего-то большего. Целого.
Я сделал последний шаг. Тепло охватило меня, окутало, проникло в рот, в нос, в уши. Звуки мира стихли, сменившись тихим, убаюкивающим бульканьем. Сознание таяло, растворяясь в общем блаженстве. Последнее, что я почувствовал, прежде чем перестать быть собой, – это как черное пятно на моей шее наконец-то перестало пульсировать и успокоилось, слившись с бесконечной, мирной тьмой.
А где-то далеко, на поверхности, в мире света и боли, особняк Уиллоуби вздохнул глубже, и его стены стали чуть более гладкими, чуть более живыми. Он накормился. И уснул. До следующего раза.