Мало с кем такого не случалось: в один прекрасный день, достигнув того возраста, когда уже и сам теоретически мог бы обзавестись парой-тройкой собственных отпрысков (а то и обзавелся), решает человек закрыть, как это принято сейчас называть, гештальты.
И подходит к родителям с предложением: «А давайте обсудим те маленькие занозы из детства, что до сих пор порой напоминают о себе легким уколом? Устроим, так сказать, двухсторонний диалог – обсудим. Если это была ваша ошибка, вы ее признаете; если нет – я признаю, что был не прав, обижаясь…»
Но в ответ…
Лицо родного человека за считанные секунды превращается в маску молчаливо вопиющего возмущения. Взгляд становится стеклянным, губы поджимаются, и раздается фраза, которая звучит как приговор: «Этого не было. Ты все выдумываешь. Я никогда такого не делал(а)!»
Возникает ощущение полного сюрреализма. Вы только что предъявили неопровержимое, как вам кажется, доказательство — историю про испорченный день рождения или публичное высмеивание. А в ответ — не просто отрицание. Отрицание с обвинением, причем обвинением в вашу сторону. Вас, взрослого и состоявшегося человека, снова, как в детстве, ловят на вранье, в котором вы не виноваты.
Почему же так происходит? Почему вместо ожидаемого «прости» мы получаем обвинительный приговор в свой адрес?
Одна из теорий гласит, что родительская память — вещь крайне избирательная. Она услужливо подсовывает нам те воспоминания, которые льстят нашему самовосприятию. Для родителя его роль — это фундаментальная, краеугольная часть личности. Он — заботливый наставник и бесстрашный защитник. Признать, что в процессе воспитания где-то была проявлена несправедливость или причинена боль, — значит поставить под удар весь тщательно выстроенный образ себя как хорошего родителя. Гораздо безопаснее объявить сам факт случившегося плодом чьего-то воспаленного воображения.
Включается мощнейший механизм психологической самозащиты под названием «Я хороший родитель». А раз я хороший, то всё, что противоречит этому тезису, — заведомая ложь. Это не всегда злой умысел, это часто инстинктивная реакция. Рука так и тянется не исправить ошибку, а отгородить ее табличкой «Здесь ничего нет».
Немалую роль играет и культурный багаж прошлых поколений, где авторитет родителя был непререкаем. Сама идея, что ребенок (пусть и сорокалетний) может предъявлять претензии, кажется абсурдной и кощунственной. В их картине мира иерархия незыблема: родители учат, дети учатся. Меняться местами в этом уравнении — против правил.
Ирония ситуации заключается в том, что, отказываясь признавать наши обиды, родители порой совершают ровно ту же ошибку, в которой мы их упрекаем, — они не слышат и не признают наши чувства. Они сражаются с призраком собственной неидеальности, а перед ними — живой человек, который просто хочет быть услышанным.
Что же делать в этом патовом положении? Настаивать на своем — занятие бесперспективное и травматичное для обеих сторон. Возможно, стоит сменить тактику. Перестать требовать признания вины как юридического факта, а попробовать говорить не о поступках, а о чувствах. Не «ты тогда сделал(а) то-то», а «мне тогда было очень больно и одиноко». Это сложнее, но иногда даже самая глухая оборона дает сбой, сквозь который пробивается свет понимания.
А иногда — и это тоже надо признать — диалог так и не получается. И тогда нам, выросшим детям, приходится делать самую сложную взрослую работу: принимать несовершенство тех, кто нас вырастил, и залечивать свои собственные раны уже самостоятельно, с помощью других средств — осознанности, юмора и прощения, которое можно подарить самому себе, даже не дожидаясь желанных слов от родителей.
P. S. Тема навеяна криками в комментариях, что выросшие дети должны иметь совесть, а действия родителей — принять и жить дальше, а то, ишь, распустились да выдумывают…