Я не собираюсь никого ни в чём переубеждать. Просто хочу поделиться тем, что я увидел. Когда ты живёшь в западной стране и постоянно слышишь, какая Россия опасная и отсталая, ты волей-неволей начинаешь верить в это. Я тоже верил до тех пор, пока сам туда не поехал.
И знаешь, всё оказалось наоборот. Улицы чистые, люди отзывчивые, никто на меня с автоматом не бросался, как нас пугают. Наоборот, я встретил таких настоящих, искренних людей, каких у нас уже почти не встретишь. Выводы делайте сами, но только после того, как увидите всё своими глазами.
Я финн, мне 42 года, и большую часть жизни я прожил в стране, которую мы сами называли образцовой, спокойной, упорядоченной, чистой. Мы гордились своей тишиной, умением не лезть в чужие дела и жить, как положено. Но что-то в последние годы пошло не так, и это «не так» начало расти в моих глазах, как медленный туман, затягивающий улицы моего родного Тампере.
Я начал замечать это с малого. На улицах стало пусто. Не просто меньше людей, а прямо-таки пусто. Как будто что-то невидимое гонит людей по домам. Площади, на которых раньше играли дети, теперь чаще пустуют. Кафе закрываются одно за другим. Знакомое место у железнодорожного вокзала, где я брал утренний кофе и смотрел на прохожих, сдалось. Дверь на замке, а в окне висит бумажка: «Сдаётся». Даже тот ресторан, куда я водил жену на годовщину, больше не работает.
Всё чаще вывески меняются на «Ликвидация», и всё чаще слышишь шёпот: «Да кому сейчас есть не дома?». Цены ползут вверх, как ледяная вода в сапоге, медленно, но неизбежно. Молоко, которое я брал по привычке, не глядя на ценник, теперь заставляет задуматься. Бензин — это вообще шутка. Я вспоминаю, как ещё пять лет назад считал, что Финляндия — одна из самых стабильных стран в Европе. И вот теперь моя супруга шепчет мне вечером на кухне: «А может, хватит уже гнуть спину за гроши? Может, пора валить?». И в её голосе нет истерики, есть усталость, тихая, затяжная.
И всё это на фоне военного шума. Не шума в прямом смысле, конечно. Нет сирен, нет пепла на улицах, но ты ощущаешь фоном постоянно, что весь Запад готовится к чему-то. Новости больше не несут спокойствия. То учения в Балтийском море, то какие-то заявления о России, то опять о НАТО. А ты сидишь с чашкой кофе, а у тебя на экране улыбается кто-то из политиков и говорит: «Мы должны быть готовы». К чему, простите? К Третьей мировой? К отключению света?
Мне, как человеку, воспитанному в скандинавской традиции уюта и тишины, тяжело признать: я начал ощущать, что наша стабильность — это уже только оболочка. Мы слишком долго хвалили себя за то, что не такие, как другие, и теперь не замечаем, что стали как все. Боимся, нищаем, теряем доверие.
И вот в этот момент у меня внутри впервые щёлкнуло: «Может быть, вся эта картина мира, которую я считал правильной, на самом деле просто хорошо отстроенная витрина? Может быть, там, за границей, в том числе в России, жизнь устроена иначе? И, может быть, не так уж глупо туда съездить и посмотреть своими глазами, как оно на самом деле».
Тогда я ещё не знал, что эта мысль приведёт меня туда, откуда я вернусь совсем другим человеком. Но в тот момент, в этом финском молчании среди закрытых ресторанов и угрюмых лиц, я впервые всерьёз задумался: «Может, пора перестать верить, что мы лучшие?».
Я сидел на кухне, слушал, как капает вода из крана редкими, ровными ударами, словно метроном моей растерянности. За окном — сумерки, серые финские сумерки, в которых исчезают все цвета. Даже время как будто замирает. В этот вечер я снова включил телевизор машинально. И снова те же лица, гладкие, уверенные, те же слова с теми же ударениями: «Россия — угроза. Россия — диктатура. Россия изолирована».
Я слушал и вдруг поймал себя на мысли: «А ради чего всё это?». Мы твердим, что они враги, но сами задыхаемся от налогов и страха. Мы смотрим в экран, как в зеркало, и верим, что отражение — правда. Но что, если это только отражение наших собственных страхов, а не реальность?
Я не мог понять, откуда во мне берётся это сомнение. Возможно, от пустых улиц, возможно, от растущих цен на хлеб, а возможно, от того, что мне наскучила сказка, в которую я давно не верю.
В интернете ещё хуже. Там нет людей, есть только лагеря. Одни кричат: «Слава Европе!» Другие: «Горе России!» А между ними — пустота. Если ты не с нами, ты против нас. Аргументы умерли. Остались только ярлыки. Я пытался читать, искать, вникать, но чем больше я копал, тем больше всё походило на болото. Шумное, вонючее и одинаково вязкое со всех сторон. Где здесь правда? Где хотя бы попытка её найти?
В какой-то момент меня охватила злость. Не на кого-то конкретного, а на саму ситуацию. На то, что у меня, взрослого человека, нет ни одного источника, которому я мог бы верить без оглядки. Даже в библиотеке — одни переработанные клише. Даже друзья говорят фразами из газет. Всё что-то повторяют, но никто не говорит от себя. Я понял: меня кормят чьими-то взглядами. Мне подсовывают образ России, но никто не спрашивает, что я вижу сам.
Мне говорят, что это мрак, страх, тюрьма. А я думаю: «А вдруг нет? Вдруг всё не так? Вдруг в этой стране, которую столько лет рисуют как монстра, есть люди, улицы, дома, где жизнь идёт по своим законам? И если я хочу понять хоть что-то, мне придётся самому туда поехать. Не как турист, не как наблюдатель, а как человек, который устал от иллюзий, который хочет просто видеть своими глазами. Мне не нужна экскурсия. Мне нужна правда».
Я не знал, что она будет горькой. Я не знал, что она изменит меня. Но в тот момент у себя на кухне я вдруг понял: по-настоящему разобраться можно только там, где всё происходит. А значит — в России.
Я встал, закрыл ноутбук и почувствовал внутри странную решимость, непафосную, тихую, плотную, как первый лёд на озере. Всё, хватит. Я больше не верю ни экранам, ни статьям. Я сам поеду и посмотрю. И если они правы, я это увижу. А если нет, тогда я вернусь и расскажу своими словами, своими глазами, своей правдой.
Я не стал никому говорить, ни друзьям, ни даже жене в подробностях. Просто сказал: «Возьму паузу». Устал, взял больничный. Ложь была несложной. Голова болит. Бессонница, тревога. У нас в Финляндии это не вызывает вопросов. Тут все давно устали. И если кто-то вдруг говорит, что не может работать, его отпускают. Я не чувствовал вины. Я чувствовал что-то другое, словно в груди накапливалось напряжение, которое вот-вот прорвёт, если я не двинусь с места.
Никто не знал, что на самом деле я собираюсь ехать в Россию. Санкт-Петербург я хотел увидеть давно, ещё в студенчестве, но тогда было не до того. Работа, ипотека, дети, не время. А теперь — время. Именно теперь, когда все шепчут, что в Россию ехать опасно, я почувствовал, что мне туда и надо. Именно туда. Ни в Рим, ни в Лондон, ни в Париж. Всё это я уже видел. И всё это — одинаковые улицы, одинаковые витрины, одинаковые разговоры. Европа стала как супермаркет. Всё красиво, но всё без запаха. А Россия — неизвестность, живая, шероховатая, тревожная.
Город, который у нас называют второй столицей империи, Санкт-Петербург, всегда вызывал во мне что-то странное. Архитектура, каналы, Достоевский. Всё это звучало как что-то далёкое, но притягательное. А теперь у меня появился ещё один повод туда поехать — проверить. Проверить всё, что нам рассказывают, и проверить себя.
Я выбрал самый простой маршрут. Поезд из Хельсинки до границы, потом пересадка. Документы в порядке, визы. Всё сделано без проблем. Пограничник на финской стороне был равнодушен. Посмотрел, поставил печать, даже не спросил, зачем еду. Но я в его взгляде уловил нечто знакомое, отстранённость, будто он знал, что я еду туда, куда не стоит. Я тоже это знал, но внутри было любопытство. Не туристическое, не любование фотографиями. Мне хотелось почувствовать, выйти на улицу, пройтись, посмотреть на людей, на их лица, увидеть, живут ли они страхом, как у нас рассказывают, или, может быть, смеются, работают, влюбляются. Я не искал подтверждения, я искал реальность.
Вечером в маленьком купе я сидел один. За окном — тьма, снег и редкие фонари. Поезд мягко качал, и в этом качании было ощущение, будто я еду не просто в другую страну, а в другую правду. Я не знал, что найду, но впервые за много лет чувствовал, что делаю что-то по-настоящему важное. Я ехал в Россию не как журналист, не как политик, не как турист. Я ехал как человек, который больше не хочет жить по чужим словам. Я хотел сам увидеть, как живут те, кого мы привыкли бояться. И, может быть, перестать бояться самому.
Когда я подавал документы на визу, всё началось с мелочей. Девушка в визовом центре, едва взглянув на анкету, подняла бровь. «В Россию?» — я кивнул. Она не задала ни одного лишнего вопроса, но пауза в её движениях, холод в голосе… Я это заметил сразу. Казалось, ей физически неприятно даже касаться моего паспорта. Потом уже в зале ожидания мужчина лет сорока, увидев, куда направляется моя анкета, громко сказал соседке: «Видимо, в КГБ работать едет». Все засмеялись, а я сидел в этом шуме, в этой скользкой иронии и чувствовал, как внутри поднимается неприятное тепло. Мне не было стыдно, мне было обидно. Я ведь не собирался в разведку. Я не журналист, не провокатор, не деятель. Я просто хотел понять, я просто хотел увидеть, что есть за этой стеной слов и страхов, которую построили между нами.
Но с каждой минутой, по мере приближения к поездке, давление ощущалось сильнее. В аптеке, когда я покупал лекарство на дорогу, провизор, увидев маршрут на моём телефоне, вдруг спросил: «Вы всерьёз туда едете?». Я ответил утвердительно, и она больше ничего не сказала, но поведение изменилось: сухость, отчуждённость, будто я сказал что-то кощунственное. В офисе, когда оформлял больничный, коллега по отделу вдруг шепнул: «Надеюсь, ты не собираешься нас предавать». Он смеялся, конечно, но смех этот был колючий. Я не знал, как реагировать.
Всё чаще ловил себя на мысли: «А стоит ли вообще ехать?». И в какой-то момент я почти решил отказаться. Вечером за день до отъезда я сидел на кухне, смотрел в окно на нашу тёмную, безлюдную улицу. И в голове звучал один вопрос: а нужно ли мне это?
Но тут я вспомнил, зачем я вообще всё начал. Вспомнил, как сам себе сказал, что хочу увидеть своими глазами. А если я отступлю, значит, я позволю этим взглядам, этим фразам, этим косым улыбкам победить. Я позволю, чтобы моё мнение о другой стране навсегда сложилось из чужих слов и чужих страхов. Нет, я решил, я всё же поеду. Даже если в этом будет риск, я хочу чувствовать, а не догадываться. Я хочу узнать не только Россию, я хочу узнать себя. И только путь туда даст мне этот ответ.
Когда я наконец пересёк границу и ступил на российскую землю, первое, что бросилось в глаза, — это дорога. Не в переносном смысле, не как-то метафорически, а вот именно в прямом, физическом, шокирующем понимании этого слова. Я ехал из Хельсинки на арендованной машине. Путь был довольно долгий, но я всё время держал в голове одну мысль: «Посмотрим, как оно будет на деле».
Как только проехал таможенный пункт, буквально через пару километров дорога вдруг… закончилась. Нет, не в буквальном смысле. Асфальт вроде бы был, но только по документам. Колёса начали подпрыгивать на каждом стыке. Вся машина загудела так, будто я вёз в багажнике ящик с кастрюлями. Я остановился на обочине и вдруг понял, что обочина — это и есть теперь часть дороги. Грязная, с выбоинами, с каким-то странным серым налётом, как будто её забыли дорисовать. А главное — это никого не удивляло. Машины обгоняли меня, подпрыгивали, словно это так и должно быть, как будто никто даже не ждал ничего другого.
Я снова сел за руль и поехал, старательно лавируя между ямами, как между воронками на фронтовой дороге. В какой-то момент мне показалось, что я попал в какую-то шутку. У нас в Финляндии за такую дорогу мэр бы ушёл в отставку, а строительную компанию посадили бы за мошенничество, а здесь никому дела нет. Слева от меня трясся старенький микроавтобус, справа проезжал КамАЗ, который не просто не обращал внимания на ямы, он, казалось, сам их и создавал.
Моё лицо всё больше хмурилось. Я чувствовал себя человеком, которого обманули. Мне обещали непонятную, загадочную Россию. Мне говорили, что здесь всё не так, как кажется. Но я не ожидал, что настолько. Это было как удар по самолюбию. Я привык к ровным трассам, к светофорам, которые работают, к дорожной разметке, которая не стёрта с шестидесятых годов. Я привык к тому, что дорога — это путь, а не испытание.
Но самое странное было не в самих ямах, а в том, что внутри меня что-то шевельнулось. Как будто я вдруг почувствовал, что это — настоящая жизнь. Без подушки безопасности, без стерильных бордюров, без мыла. Здесь всё живое, грубое, неровное, как будто сама Земля говорила: «Добро пожаловать. Посмотрим, кто ты есть на самом деле». И это стало интересным, хотя в тот момент я бы это не признал. Тогда я просто ехал, стиснув зубы, и думал: «Если дальше будет только хуже, я разворачиваюсь и уезжаю».
Но не развернулся. Я продолжал ехать, и дорога, как бы она ни скакала, вела меня вглубь, вглубь России и, наверное, вглубь себя.
Я подъехал к отелю ближе к вечеру. Петербург встретил меня непривычной тишиной. Ни спешки, ни толкотни, ни этой показной нервозности, которой так полна Европа в последние годы. Просто город, просто жизнь. Я вылез из машины, усталый, злой, немного разочарованный, но всё же с лёгким внутренним трепетом. «Сейчас начнётся, — подумал я. — Сейчас посмотрим, как тут принимают таких, как я».
На ресепшене меня встретила молодая девушка без напускной улыбки, без фальши, просто тепло и по-человечески. Посмотрела документы, что-то быстро вбила в компьютер, выдала ключ и пожелала хорошего отдыха. Без намёков, без взгляда исподлобья, ничего. Я даже замер. Неужели нормально?
Поднялся в номер. Он был простой, без изысков, но чистый, тёплый и какой-то настоящий. Я сел на край кровати, глянул в окно, и в голове закрутилось. А ведь ничего не произошло. Никто не зыркнул, никто не прошипел про иностранца. Никакой настороженности, никакой враждебности. Это что, мне так повезло? Или, может, это я чего-то не понимал всё это время? Может, обычные русские люди вовсе не такие, какими их рисуют у нас? Может, им вообще плевать, кто ты и откуда, если ты просто человек?
Ведь я был готов к обороне, готов к презрению. Я ведь сам жил с этим ожиданием, с этой установкой, что нас ненавидят. А по факту — ничего. Просто девушка на ресепшене, просто спокойный номер. Просто город, который не собирается меня ни судить, ни приветствовать. Он просто существует. И в этом какая-то дикая сила.
Я поймал себя на мысли, что впервые за долгое время чувствую себя никем. Не финном, ни европейцем, ни наблюдателем из-за границы, просто человеком, который приехал в другое место и не стал здесь чужим. Или стал, но никому нет до этого дела. И это поразительно.
Я спустился из номера, чувствуя себя странно расслабленным. Обычно в новом месте я всегда насторожен. Приглядываюсь, оцениваю, всё держу под контролем. Но тут что-то было иначе. Город как будто не требовал от меня ничего. Не провоцировал, не задавал вопросов, не пытался понравиться, просто был.
Я вышел из отеля и пошёл по улице. И через несколько шагов увидел вывеску. Столовая, простая, с белыми буквами на красном фоне. Что-то из детства, если бы у меня было русское детство. Зашёл внутрь. Всё просто, без изысков, но чисто, аккуратно. За стойкой женщина в белом халате, не юная, но приветливая. Меню написано на доске маркером. Я подошёл ближе, и тут меня будто ударило.
«Щи — 45 руб., — прочёл я вслух. — Котлета с пюре — 85, компот — 20». Я перечитал снова. Потом ещё раз. Я даже достал телефон, чтобы посчитать в евро. Рука дрожала не от волнения — от возмущённого изумления. Да у нас в Хельсинки ты на такие деньги максимум булочку в автомате купишь, и то без сдачи. А тут — полноценный обед.
Подошёл к подносу, взял тарелку: жидкое первое, второе с гарниром, хлеб, компот. И всё это — меньше, чем за одну чашку кофе в аэропорту. Я даже начал искать глазами подвох: пластиковые ложки, прокисший суп, сомнительный персонал, но нет, всё было нормально. Более чем.
Я сел за столик у окна, откусил от котлеты и на секунду замер. Не то чтобы это был ресторанный изыск, но было вкусно по-домашнему, по-настоящему и, что самое главное, без показухи. Просто нормальная еда. За нормальные деньги.
В голове закружились мысли: «А как же так? Мы ведь привыкли думать, что тут всё серо, бедно, убого. А я вот сижу в обычной столовой, ем суп и котлету, и мне не только не стыдно, мне спокойно. У нас дома за такие деньги дают ощущение, что ты должен извиниться, что пришёл, а тут тебя просто накормили».
Я смотрел в окно на улицу, где шёл снег, и чувствовал, как что-то в моей картине мира трещит. Медленно, но необратимо. Впервые за много лет я ощущал простую, честную достаточность, и это было куда сильнее любой финской стабильности.
Позже, немного передохнув после плотного обеда, я вышел на улицу. Шёл по улицам Санкт-Петербурга без карты. Просто наугад: вправо, потом налево, потом снова прямо. Не было ни цели, ни маршрута. Просто смотрел, сравнивал. Да, не скрою, поначалу всё казалось серым. Снег лежал не так ровно, как у нас, а вперемешку с грязью. Где-то мусор у бордюра, где-то облезлая стена, где-то ступенька с выбоиной. Я шёл и мысленно ставил галочки: «Вот, не как у нас. Вот, тоже минус. Вот, опять не идеально».
И всё же что-то не сходилось. Да, грязнее, чем в Финляндии, это факт. Но, чёрт возьми, я был в Берлине, я был в Лондоне, я был на окраине Брюсселя, где мусор валяется прямо у дверей жилых домов. И никого это уже не удивляет. Там грязь не от бедности, а от безразличия. А здесь, здесь всё казалось живым. Грязь не как символ запущенности, а как свидетельство движения, жизни, обычной реальности.
Но настоящий удар пришёл позже, когда я зашёл в местный магазин. Просто ради интереса посмотреть, сколько стоят продукты. Я привык, что в Европе магазины стали словно ловушкой. Заходишь за молоком, выходишь без 40 евро. И вот я стою у полок и читаю ценники. Яблоки дешевле, чем у нас картошка, хлеб почти в три раза дешевле, молоко — будто из другого времени, сахар, яйца, курица…
Я начал нервно перебирать продукты, будто что-то пропустил, искал, где же наценка, где обман, где подвох. Никакого подвоха. И тут меня затрясло. Настоящая злость, сжатые кулаки. Меня переполняло ощущение несправедливости. Почему у нас, где всё должно быть правильно и справедливо, ты платишь как за золото за вещи, которые тут стоят копейки? Почему нас заставляют думать, что в России всё плохо, если здесь я могу поесть, пройтись по улицам и купить всё необходимое дешевле, чем у нас на распродаже?
Я вышел из магазина и не мог успокоиться. Шёл по улице, тяжело дышал, думал. Перед глазами всплывали рекламные лозунги, официальные заявления, бесконечные разговоры о тоталитарной экономике, о ценовой нестабильности, о русской бедности, а по факту всё наоборот. Вот он, шок. Не от грязных ступенек, не от внешнего вида улиц, а от ощущения, что нас годами обманывали, красиво заворачивая ложь в слова о ценностях и свободе.
На следующий день я проснулся с идеей. Решил устроить эксперимент. Не просто ходить, смотреть и сравнивать, а провести маленький, но честный тест. Захотел проверить на деле, а не на словах, так ли уж ужасны продукты в России, как об этом говорят у нас? Мол, да, дёшево, но некачественно, вредно, невозможно есть. Вот и проверим.
Я составил в голове список. Обычные базовые продукты, то, что каждый покупает: хлеб, молоко, яйца, крупы, овощи, масло, мясо. То, что составляет основу жизни. Зашёл в ближайший универсам, где, кстати, в отличие от наших стерильных супермаркетов, никто не пытался загипнотизировать меня маркетингом. Простые полки, нормальные люди, никакой органической истерики и бесполезных этикеток с зелёными листиками.
Взял по упаковке каждого продукта. Хлеб ржаной, ещё тёплый. Молоко в литровом пакете с какой-то деревней на упаковке. Яйца — десяток, крупные. Гречка, рис, морковь, картошка, немного курицы и кусочек масла. Всё это я унёс в отель и разложил как на лабораторной проверке. Даже не поверите, всё вместе стоило дешевле, чем у нас одна баночка миндального молока. И это не преувеличение.
Начал с хлеба. Взял кусок, отломил. Плотный, но пах приятно. На вкус — как настоящий хлеб, не тот, что у нас надутый воздухом, а как из деревенской печи. Молоко — жирное, слегка сладковатое. Ощущается, что корова его давала, а не порошок. Яйца — желтки не ярко-оранжевые, но варятся нормально, без запаха. Картошка немного твёрже, но вкус не хуже. Гречка — вполне приличная, ароматная. Мясо обжарил на сковородке, ел с гречкой, без восторга, но и без отвращения.
Вывод простой: не лучше, но и не хуже настолько, чтобы стоить в три раза дешевле. Это была пощёчина. Пощёчина в лицо всей европейской пропаганде, которая твердит, будто дёшево — значит, ужасно, вредно, опасно. А по факту разница есть, но не в три, не в четыре раза, как у нас пытаются внушить.
Сидел вечером у окна в номере, смотрел на улицу, где подморозило, и думал: «А сколько мы переплачиваем только за то, чтобы чувствовать себя цивилизованными? За надписи на английском, за гладкие полки и биоэтикетки, за бренды и за иллюзию. А по факту жизнь обычного человека здесь ничем не хуже. Может, даже честнее».
Переоделся я, значит, в чистое. Бросил куртку на плечо и решил просто пройтись без цели, без Google-карт, без маршрута. Хотелось вжиться, слиться, раствориться в городе, посмотреть, чем живёт он, этот Петербург, о котором у нас столько мифов и страхов.
Я шёл по Невскому, потом свернул куда-то в сторону канала. Люди гуляли, смех, музыка. Кто-то пил кофе на улице, кто-то кормил голубей, у кого-то фотоаппарат на шее, у кого-то мороженое в руке. Дети бегают, молодёжь сидит на парапетах, обнимаются, спорят о чём-то. И всё живое, настоящее.
Иду, смотрю, повсюду туристы: корейцы, индусы, арабы, французы, и я, финн, среди них. Но знаете, что удивительно? Никто не смотрит на меня с подозрением. Ни один взгляд не был враждебным. Никто не пытался поддеть, плюнуть вслед, спросить, откуда я и что забыл тут у врага. Хотя я-то был готов, ждал, что будут зыркать, что услышат акцент и зашипят. Но нет, абсолютно ровно, иногда даже с интересом. А один дедушка вообще спросил, не заблудился ли я, предложил помочь с навигацией — и всё, с добром.
Я присел на набережной, смотрел, как солнце садится за купола. Ветер прохладный, но не мерзкий. В этот момент меня охватила странная тишина внутри. Как будто кто-то закрыл в голове кран с тревогой. Я думал: «А ведь мне всё время говорили, что тут злые, опасные, мрачные, а я сижу, и меня никто не гонит, никто не шепчет за спиной, никто даже не интересуется, кто я. Просто я есть, и этого достаточно».
В голове родился монолог такой, от сердца: «Значит, вот вы какие. А я думал — закованные в ненависть, агрессивные, злобные. А вы просто живёте, смеётесь, покупаете мороженое, держитесь за руки, и никто не хочет войны, никто не хочет зла. Просто вы, люди, такие же, только другие. А у нас, у нас вас сделали страшилкой».
И в этот момент я понял: злость не в народе. Злость в тех, кто хочет, чтобы мы не смотрели друг другу в глаза, потому что в глазах нет врага. В них — усталость, тепло, ожидание весны.
Я шёл по Васильевскому острову и не мог отделаться от нарастающего чувства внутреннего конфликта. Всё, что я видел здесь, шло вразрез с тем, что я знал, с тем, что мне втолковывали годами. И чем больше я вглядывался в лица прохожих, тем больше не понимал: как так? Как они вообще ещё ходят с поднятой головой, как смеются, как дышат полной грудью, когда весь мир давит, душит, изолирует?
Я думал, что Россия будет мрачной, затравленной, напуганной. А вместо этого — люди, которые будто не читают наши новости. Они пьют чай на улицах, строят что-то, ремонтируют, ругаются в пробках, шутят в магазинах. Кто-то едет в метро с цветами, кто-то с ребёнком. Где депрессия? Где страх? Где нищета, которая, по идее, должна была прийти после того, как два десятка стран Запада ввели свои разрывающие санкции?
Я пытался понять: это иллюзия? Постановка? Потёмкинская деревня? Но это был обычный день в большом городе, и я сам всё видел своими глазами. Они не притворялись, они просто жили. И в этом-то и был парадокс. Ведь у нас в стране с каждым днём становится тише и беднее, а здесь, под ударами санкций, люди почему-то остаются живыми. Не просто физически, а морально.
И тогда меня охватила ярость. Такая глухая, завистливая. Как? Почему? Почему у них ещё светятся окна, когда мы уже выключаем отопление, чтобы сэкономить? Почему их дети бегают с шариками, когда у нас все ходят с пустыми глазами? Как вообще их победить, если они будто бы не чувствуют давления?
Я поймал себя на мысли, что внутри у меня всё трещит. Ведь если Россия не жертва, а выживает, если у неё есть сила и воля, то всё, что мы делаем, не имеет смысла. Это значит, что вся наша идеология, наши репортажи, наши кампании — против тех, кто просто не хочет падать. Кто будто бы вырос в суровом климате среди бурь и бед, и теперь им всё нипочём.
Я уже не знал, как относиться к этим людям. В чём-то они пугали, как будто не люди вовсе, а какая-то аномалия, ошибка цивилизации. Кто вы, русские? Как вы смеете быть счастливыми, когда вас должны были сломать?
Я глянул на проезжающую мимо «Жигули», и в ней кто-то слушал музыку и пел за рулём. И я понял: их не сломить внешней угрозой. Они не реагируют так, как нам привычно. А значит, мы никогда не сможем понять, как их победить.