В конце июля 1942 года меня выписали из госпиталя. Пока лечился, мне присвоили звание старшего лейтенанта. После выписки направили в 56-ю дивизию Северо-Кавказского фронта, в 6-ой гвардейский стрелковый полк, назначили командиром роты автоматчиков.
Приехал, встретился с младшим лейтенантом Гороховым, он был до моего прибытия за погибшего командира роты.
- Что в роте? – спросил я Горохова, теперь он мой заместитель.
- Хорошо всё.
- Укомплектованность? Вооружение?
- По военным меркам терпимо. Есть пулемёт, трофейный, но мы про него никому не говорим, автоматы у каждого бойца, боеприпасами и гранатами обеспечены. Питание бы улучшить, может, Вам, товарищ старший лейтенант, это удастся? Сухари, банка тушёнки на троих – вот наш паёк.
- А что, горячего нет?
- Не подают к нашему столу! – с сожалением ответил младший лейтенант.
- С питанием разберёмся, но не мы одни такие. Меня интересует личный состав.
- У Локотова взвод бунтует!
- Что там?
- Младший лейтенант Локотов на фронте чуть больше месяца, в боях не участвовал, но характеризуют его хорошо.
- Кто характеризует? Бойцы?
- Вот они-то как раз и против него! Не воевал, говорят, а уже командовать поставлен!
- Кто недоволен?
- У него во взводе есть младший сержант Абаев, с него всё. Абрек, одним словом.
Абрек - такое слово мне было незнакомо, но я промолчал, не стал переспрашивать.
- Чем абрек недоволен?
- Воевать хочет.
- Кто мешает?
- С отделением своим воевать хочет! Отдельно от всех! У него там трое земляков, остальные из штрафбата, вот он один с ними до Берлина и желает добраться. Не сидит на месте, в бой рвётся. До Вас командир роты с ним общий язык не нашёл.
- Далеко ещё до Берлина. Позови его ко мне.
В блиндаж вошёл боец, чёрная щетина закрывала половину его лица. Доложил о своём прибытии как положено.
- Что не устраивает? – спросил я его.
- Ты, новый командир? – переспросил он меня.
- Да.
- Еду дай. Бойцы только воду пьют! Вчера двоих за ней к реке послал, не вернулись.
- Во второй роте живут не лучше нас!
- Знаю я их обстановку! С ними штаб рядом, им принёсут, а мы за пятьсот метров!
- Но еда же у вас есть?
- Какая это еда?! Дай приказ, командир, я такую еду достану, что соседи завидовать будут!
После разговора с командиром батальона, который требовал «языка» прямо сейчас, я решил дать Абаеву задание, которое устроило бы нас обоих.
- Ахсарбек? Так тебя зовут? – спросил я бойца.
- Так.
- За рекой немцы. Нужен «язык». Всё остальное на твоё усмотрение. Командиром будешь. Еду принесёшь! Выполняй.
Умчался боец к своим так, как будто под его заднее место факел поднесли.
Ждали до утра. Пришли родные! Возле поваленного взрывом дерева, они свались в траншею.
- Вернулись! – доложил Абаев.
- Потери? – спросил я
- Ногу один подвернул, остальные живые, - ответил командир отделения.
- С «языком» что?
- Двое у нас. Принимай.
Бойцы втащили в траншею двух немцев, один был офицерского чина. Что ж, хорошо сходили!
- Это себе оставим? – спросил Абаев, показывая на пухлый вещмешок.
- Себе, но про него - тихо! – предупредил я.
- Мои не скажут! – заверил меня Абаев.
Пленных увели. На следующий день мне пригрозили взысканием за не согласованную со штабом операцию. Обошлось разговорами, хоть и не приятными.
Встретился с Локотовым. Худощавый, маленького роста, младший лейтенант походил на подростка, командиром не выглядел.
- Что у тебя во взводе? – спросил я его.
- Слушаться меня бойцы не хотят! Командую им есть, а они молчат и еду не трогают. Назло всё делают!
- Боец не собака, есть по команде не будет. С Абаевым как?
- Никак, товарищ старший лейтенант, обращается ко мне на «ты», прекословит, приказы игнорирует.
- Так и ко мне тоже, но приказ выполнил, «языка» взял, даже двух.
- Мне с ним не справиться! Переведите его в другой взвод.
- А оттуда к тебе боец придёт. Справишься?
- Не знаю.
- Это не ответ командира!
- Справлюсь! – чуть ли не крикнул Локотов.
Как я и ожидал, никакого перевода личного состава между подразделениями командование не поддержало. Мне приказали усилить работу с подчинёнными в плане их моральных качеств и боевой ответственности.
На десятый день моего командования ротой, поступил приказ атаковать ночью расположение войск противника. Немец хорошо укрепился на выступе суши, вокруг вода. В приказе ясно было сказано, что наше наступление должно стать для фрицев сюрпризом, а это значит, подойти к нему нужно было максимально скрытно. Разведчики показали несколько возможных проходов для моей роты. НО, они были всего лишь возможными!
Распределив роту по всей линии наступления, я возглавил два взвода. Своей целью выбрал груду камней на склоне холма. Печь, открытый огонь на фронте роскошь, которая сродни самоубийству. Вот я и заметил там едва видный огонёк. «Офицеры греются!» - подумал я.
Никакого сигнала для начала наступления не обговаривалось, каждый взвод должен был действовать по своему усмотрению в зависимости от обстановки.
Первым начал Локотов. Ему удалось подобраться к немцам ближе других. Когда он начал бой, то мы пошли на помощь своим товарищам. Ночной бой был скоротечным. Лежбище немецких офицеров мы нашли, но там уже никого не было. Закрепились, стали ждать контратаки, но до утра её не было.
Ещё не рассвело, когда я послал к Локотову посыльного с приказом: «В бой до последнего не вступать. Держать фланг».
Утром к нам прилетели «подарки» - миномётные мины. Огонь был не сильный, хуже видали! Видимо где-то рядом с нами была другая позиция противника, своих фрицы зацепить опасались. Я дал приказ выдвинуться вперёд, чем ближе мы к немцам, тем для нас безопаснее. Возле спуска с холма нас обстреляли, мы залегли, я ждал, что будет делать немец дальше. А он ничего не делал! Раз в минуту к нам прилетали четыре мины и всё. Около десяти часов утра, прикрываясь за камнями, земляными насыпями мы пошли вперёд. Возле горной дороги остановились, в нашу сторону, совсем не таясь, двигалось до роты противника. Заняли оборону, в своём успехе я был уверен – теперь мы находились выше наступающих, а значит, имели преимущество.
Начался бой! К полудню отбили две атаки. Я решил совершить обходной манёвр немцев слева. Для этого нужно было войти в чёрную воду, которая доходила до колена, но илистое дно нам помешало. Увязнув в нём, человек оставался на месте не в силах и шага ступить. Вот тут нас снова и атаковали! Больше половины роты сидело в этой грязи, практически все погибли.
Недооценил я Локотова! Настоящий командир! Он ударил именно тогда, когда надо, и именно в нужном месте. Мы прогнали немца на противоположный склон, а потом вернулись на его же позиции. Сил наступать дальше у меня уже не было, в обороне бы выдержать! Бой затих, если не считать, что немцы обстреливали нас из артиллерийских орудий и миномётов. Пришёл Абаев.
- Взводный погиб, - доложил он.
- Принимай командование.
- Кем?! Я и ещё двое остались!
Я понимал, что взвод Локотова своей атакой спас жизни многим бойцам, но в данной ситуации «спасибо» было говорить рано. Определил бойцов Абаеву, приказал собрать трофейное оружие. Немцы нам не простят этой высоты!
Не простили. После артиллерийской подготовки, в результате которой бойцы гибли или получали увечья больше не от осколков мин или снарядов, а от каменной крошки, враг пошёл в наступление. Мы бились, как могли!
Ночью к нам пришло подкрепление. Лейтенант Крохалев привёл тридцать три бойца! «А где дядька Черномор?» - спросил один из бойцов, и прочитал на память отрывок из стихотворения Пушкина:
«…В свете есть иное диво:
Море вздуется бурливо,
Закипит, подымет вой,
Хлынет на берег пустой,
Разольется в шумном беге,
И очутятся на бреге,
В чешуе, как жар горя,
Тридцать три богатыря,
Все красавцы удалые,
Великаны молодые,
Все равны, как на подбор,
С ними дядька Черномор…».
Утро. Обстрел. Прилетели пять немецких самолётов, мы укрылись в траншеях между камнями. К большому сожалению это укрытие стало для многих бойцов могилой. Но, когда внизу показалась немецкая пехота, мы всё равно смогли показать ей, где раки зимуют!
Помощь к нам пришла только вечером. Две роты под командованием капитана Курилова сразу пошли в атаку. Замедлился он один раз чуток. У него был артиллерийский корректировщик, тот исправил ситуацию. За десять минут оборона немцев была разбита, оставалось только брать пленных – оглохших и раненых солдат противника.
Из моей роты и богатырей лейтенанта Крохалева в живых осталось восемнадцать человек, все ранены. Помню, как боец по фамилии Геворкян просил других подтвердить, что его ранило, хоть и не тяжело, но в бою. Обещали ему это. Все видели, что воевал он как положено!
Моё лечение долгим не было, двадцать третьего октября выписали. Получив соответствующий при выписке документ, я курил, стоя на крыльце госпиталя, ждал попутку в свою часть. Ко мне подошёл Абаев. Он был одет в свежее стираную гимнастёрку, на груди награды. Мне это показалось странным, ведь сегодня утром он ещё проходил медицинские процедуры.
- Товарищ командир, возьмите меня с собой! – попросился он, теперь обращаясь ко мне на «Вы».
- Тебе лечиться надо! Успеешь ещё повоевать!
- А я вылечился. Вот, бумагу дали! – Абаев протянул мне мятый листок, в тексте которого значилось, что боец прошёл лечение и годен к военной службе.
Кто ему это написал, не знаю, но в школе писарю подучиться надо! Опять же, на месте была печать госпиталя и подпись военврача.
- Поехали, - улыбнувшись, согласился я.
Добрались до части, где я доложил о своём прибытии и о прибытии гвардии сержанта Абаева. На следующий день я командовал ротой, а Абаев отделением.
Первого ноября 1943 года подразделение, в котором я служил, получило приказ высадиться на Керченском полуострове. Операция была назначена на следующий день, на раннее утро.
В полной темноте к нашему берегу подошли четыре катера, бойцы вытолкнули из береговых зарослей лодки. Таких больших я никогда раньше не видел! Человек двадцать могло в каждой из них разместиться. Бухтя моторами, катера потянули лодки к вражескому берегу. Немцы нас пока не заметили, а это ли не радость?! Абаев был рядом.
Метров за триста до берега в небо взлетели осветительные ракеты. Немцы подняли тревогу, начался обстрел из всех видов оружия. Один из катеров сделал резкий поворот, опрокинув лодку. Бойцы, находящиеся на борту катера, прыгали в воду, судно загорелось. Хуже было тем, кто был в лодке. Основной боезапас десанта находился у них, вещмешки были полны патронами, а это большой груз, который не оставлял человеку шанса выжить.
Катер, тянущий за собой мою лодку, шёл на полном ходу. Пули, попадая в его борта, высекали искры. В полной темноте я с трудом определил расстояние до берега, ориентировался на вспышки вражеских пулемётов. «Руби канат!» - приказал я бойцу. Катер продолжил движение в своём направлении, мы в своём. Накатом, или как там у моряков говорится, мы подошли к берегу совсем близко. Я отдал приказ покинуть лодку.
Холодная вода обожгла! Хорошо хоть неглубоко было, шли к берегу по грудь в воде, держа оружие над головой. Спасительный от воды берег встретил пулемётным огнём. Закрепились на самом краю, кажется, это называется прибойной линией. В бой не вступали по причине того, что мы не видели противника. С вражеской стороны послышался голос, усиленный громкоговорителем: «Русские, вы не сможете!». Через полчаса состоялся полный огневой контакт. Бронебойщики били по вражеским дотам зажигательными пулями, их громкие выстрелы были хорошо слышны.
Немцы наседали, но мы держались. Вдруг я услышал знакомый голос – это был Абаев.
- Абаев? Ты? – крикнул я.
- Я, товарищ командир!
- Обойди этот холм, нам пулемёты мешают!
Абаев не ответил, но я почему-то был уверен, что он меня услышал.
Через какое-то время послышались выстрелы из немецкого пулемёта, только вот не летели в нашу сторону его пули. Мы пошли в атаку. Выбили противника из-за скалы, потом дошли до траншеи, где вступили в рукопашную схватку с врагом. Одолели! Смогли! С высоты, в утреннем тумане, я видел, что по морю к нам идёт помощь.
Бой продолжался, немцы контратаковали, мы тоже на месте сидели. Постоянно перемещаясь, смогли сделать так, что противник не знал, где мы находимся. После трёх атак, выбили противника с его позиции, которая позволяла ему контролировать берег. Наша задача была выполнена.
Я дожёвывал сухарь, когда бойцы нашли с их слов что-то страшное. Пошёл посмотреть. На совсем небольшой равнинной местности был ров, а вот в нём то, о чём бойцы говорили. Вповалку лежали тела женщин и детей. Почти у каждого погибшего было отверстие в затылке.
- Наших постреляли! – сделал вывод старшина Никифоров, – а закопать не успели. Ребятишек то за что?!
Буквально через час бойцы привели женщину. Вроде местная, гражданское платье, кофта, ботинки красноармейские на ногах. Только молчала она. Может немая? Дали ей хлеба, оголодала поди, воды предложили. Ко мне подошёл боец, попросил отойти с ним в сторону.
- Что ещё случилось? – спросил я, так как лицо бойца выглядело взволнованным.
- Неместная она! Возможно немка! У неё ногти на руках чистые и ухоженные, а нашим женщинам, когда такое делать?!
- Спасибо, а я и не заметил. Ты как увидел?
- Я до войны в Москве в парикмахерской работал, к нам такие дамы заходили, что хоть кланяйся. Они за ногтями ухаживали, стрижки всякие делали, у простой торговки на такое денег нет!
- Учту, - пообещал я.
Долгих разговоров с задержанной вести было некогда, особисты ещё не подошли, принял решение сам.
- Отведите её ко рву, посмотрите на реакцию, - приказал я.
Сам того не видел, но рассказ слышал. Подвели ту женщину к убиенным, а она по-немецки ругаться стала, в проклятьях своих кляла большевиков, которые на её Германию напали. «Это они напали на Германию?» - спросил старшина и выстрелил женщине в голову из револьвера. Закопали её в стороне. Могильного холмика бойцы решили не оставлять. Не осуждаю.
Десант перемешал воинские подразделения. Ранее был дан приказ, что к кому из командиров выйдет боец, тем и командовать. Так и вышло с Абаевым. От моей роты он отошёл, да ещё и как! Один! Пробрался в тыл к немцам и захватил две пулемётные точки противника. Используя их пулемёты, уничтожал врага, внося в его ряды сумятицу и большое военное непонимание. А потом, по собственной инициативе, вышел на дорогу, по которой отходили пешие немецкие части. И здесь он использовал трофейное оружие против его бывших хозяев. Ходили разговоры, были и свидетели, что в рукопашном бою он уничтожил девять немецких солдат лично, а из пулемёта ложил их пластами!
Двадцатого декабря при штабе полка было совещание, на котором рассматривались представления о награждении военнослужащих. Спрашивали с каждого командира за бойца, ранее мы подали наградные листы на них. Я подтвердил, что гвардии сержант Абаев Ахсарбек Магометович достоин высокого звания Героя Советского Союза.
Справка:
«Шестнадцатого мая 1944 года за мужество и героизм, проявленные при форсирование Керченского пролива, гвардии сержанту Ахсарбеку Маговетовичу Абаеву было присвоено звание Героя Советского Союза!»
Наши дороги с Абаевым разошлись, я оказался в госпитале, а он продолжил воевать, хотя и был ранен.
В 1954 году я приехал в гости к своему сослуживцу. Встречала меня вся его многочисленная родня и соседи. Он им сказал, что на войне я был его командиром. Жители его села сказали уважительно: «Оооо!», они считали, что если их земляк Герой Советского Союза, то его командир должен быть как минимум дважды Героем.