Первая часть здесь
Тишина на даче была звенящей, непривычной. Она залечивала раны лучше всяких слов. Они три дня жили в этом пузыре: рубили дрова, варили суп на печке, молча читали на стареньком диване, прижавшись друг к другу. Ни телефонов, ни интернета, ни разговоров о главном.
На четвертый день пошел густой снег. Занесло дорогу. Стало совсем тихо.
— Может, навсегда и останемся здесь? — спросила Марина, глядя, как Игорь чинит засорившийся кран.
— Не против. Только сантехнику надо бы получше. А то воду носить ведрами — не самое большое удовольствие.
Она улыбнулась. Это было просто. Быт. Рутина. Но какая-то иная, очищенная от надрыва.
Вечером раздался стук в дверь. Они переглянулись. Здесь, в глуши, гости были редкостью.
На пороге стояла соседка тетя Глаша, вся запушенная снегом. В руках она держала банку с моченой брусникой.
— Вижу, дым из трубы, думаю, зайду. Молодожены, что ли? — уставилась на Марину испытывающим взглядом.
— Хозяева, — улыбнулся Игорь, пропуская ее. — Отдыхаем.
Тетя Глаша, разуваясь, не отводила от Марины глаз.
— А я все гадаю, чья это машина у нас на повороте стоит. Не проехать сейчас, заметает. Ой, милая, да ты на себя не похожа. Худющая. Ни кровинки. Нервы, что ли?
— Что-то вроде того, — кивнула Марина.
— Нервы — это хуже всякой болезни. У моей племянницы тоже нервы. Так она с мужем на край света уехала, от всех от греха. А потом глядь — и поправилось все. Вернулись с карапузом. Такой бутуз!
Марина замерла. Игорь напрягся.
— Тетя Глаша, может, чаю? — быстро предложил он.
— Чаю? Нет, мне бежать надо. Вон, вижу, у вас свои дела. Вы держитесь. — Она ткнула пальцем в банку с брусникой. — Это тебе, красавица. Витамины. Для крови. Чтобы румянец был. Чтобы сил прибавилось.
Дверь закрылась. Марина стояла, прислонившись к косяку.
— Всегда. Понимаешь? — прошептала она. — Даже здесь, в глуши, в метель. Всегда найдется кто-то, кто напомнит. Словно мир устроил заговор против бездетных.
— Она не со зла, Марин. Она просто болтает.
— Не в зле дело. А в том, что это везде. Это в воздухе. Я устала от этого воздуха.
Она взяла банку с брусникой, понесла на кухню. Поставила на стол. Ягоды, как рубины, плавали в мутноватой воде.
— Знаешь, о чем я думала, пока ты дрова колол? — сказала она, не оборачиваясь. — Что мы могли бы поехать в тот дом. Где дети. Сироты. Просто посмотреть.
Игорь замолчал. Слышно было, как трещит полено в печке.
— Ты серьезно?
— Не знаю. Может, и нет. Может, это просто от безысходности. Чтобы все отстали. Чтобы твоя мама наконец заткнулась.
— Не из-за мамы же мы это будем делать.
— А из-за чего, Игорь? — она обернулась, и в ее глазах стояли слезы. — Из-за чего еще? Из-за высокой цели? У меня ее нет. Я просто хочу жить. Хочу, чтобы у нас все было хорошо. Чтобы ты смотрел на меня, а не на мой пустой живот с надеждой. Чтобы я могла дышать полной грудью, а не вздрагивать от вопроса любой дуры в автобусе!
Она расплакалась. Игорь подошел, привлек ее к себе.
— Хорошо. Поедем. Просто посмотрим. Ни к чему не обязывает. Договорились?
— Договорились, — всхлипнула она, уткнувшись лицом в его грубый свитер.
Они не поехали на следующий день. Не поехали и через неделю. Вернулись в город. Квартира встретила их затхлым запахом застоявшегося воздуха. На столе лежала записка от Валентины Степановны: "Звонила. Заезжала. Где вы? Беспокоюсь".
Марина смяла листок и выбросила.
Жизнь входила в привычную колею. Работа. Дом. Но что-то сломалось. Марина перестала вести календари, отменила визит к врачу.
Как-то вечером Игорь, просматривая почту, сказал:
— Нашел тот адрес. Детский дом. Недалеко, в области.
Марина смотрела сериал, укутавшись в плед.
— И что?
— Можно написать. Узнать о возможности визита.
— Напиши, — равнодушно бросила она, не отрываясь от экрана.
Он написал. Через день пришел ответ. Сухой, канцелярский. С перечнем документов, правил посещения.
Игорь распечатал письмо, положил перед Мариной на журнальный столик.
— Вот. Читай.
Она пробежала глазами. Отложила листок.
— Я не могу.
— Почему?
— Потому что это похоже на экскурсию в зоопарк. Приезжают, смотрят на несчастных детей, выбирают, как щенка из помета. Это унизительно. Для них. Для нас.
— А как иначе?
— Не знаю! Не знаю! Может, иначе нельзя. Мне не нравится это все. Это не то. Это не то, Игорь.
Он сел рядом, взял ее руку.
— Хорошо. Не поедем. Забудем.
— Мы не сможем забыть. Ты не сможешь. Ты уже нашел адрес. Ты уже представляешь, как мы заходим в эту комнату, а они на нас смотрят. Большими глазами.
Она замолчала. Потом тихо добавила:
— Я боюсь, что не смогу их полюбить. Что буду смотреть и чувствовать только пустоту. И это будет хуже, чем сейчас.
Раздался звонок в дверь. Они вздрогнули.
В дверях стояла Валентина Степановна. В руках — сумка с продуктами.
— Наконец-то! Где вы пропадали? Я чуть в полицию заявление не подала!
Она прошла в квартиру, оценивающим взглядом окинула обстановку.
— Что-то у вас тут сиротливо. И холодно. Вы хоть пельмени себе сварите.
Она понесла сумку на кухню. Ее взгляд упал на распечатку, лежавшую на столе. Она взяла листок.
— Детский дом? — прочитала она вслух. Повернулась к ним. Лицо ее просветлело. — Решились? Наконец-то! Я так ждала! Я же говорила, что это выход! Лена моя тоже сначала сомневалась, а теперь…
— Мама, — тихо, но очень четко сказал Игорь. — Положи. Это не твое дело.
— Как не мое? Внуки-то будут мои!
— Никаких внуков не будет, — сказала Марина. Она сказала это спокойно, почти обреченно. — Мы не поедем. Мы передумали.
Валентина Степановна замерла с листком в руке. Ее лицо изменилось.
— Передумали? Это же дети! Им нужна семья! Вы эгоисты!
— Да! — вдруг крикнула Марина. Крик вырвался сам, неожиданно и громко. — Мы эгоисты! Мы хотим пожить для себя! Нам и вдвоем хорошо! Понятно? Уходите. Уходите, пожалуйста.
Она дрожала всем телом. Игорь встал между ней и своей матерью.
— Ты слышала, мама. Тебе нужно уйти.
Валентина Степановна, побледнев, молча надела пальто. На пороге она обернулась.
— Я для вас же старалась. Для вашего же счастья.
— Наше счастье — это чтобы нас оставили в покое, — сказал Игорь и закрыл дверь.
Он повернулся к Марине. Она стояла посреди комнаты, все так же дрожа.
— Прости. Я не хотела кричать.
— Ничего. Может, она наконец поймет.
Он подошел, обнял ее. Она прижалась к нему.
— Знаешь, а ведь мне правда хорошо. С тобой. Вот так. Без всего.
— И мне, — он поцеловал ее в макушку. — И мне хорошо.
Они стояли так посреди тихой квартиры, и больше не нужно было ничего решать. Ни сегодня. Ни завтра. Просто стоять и дышать. И этого было достаточно. Пока что было достаточно.
***
Игорь купил путевки в последний момент, словно крадя у судьбы несколько солнечных дней. — Хватит киснуть, — сказал он, швырнув на диван брошюру с пальмами. — Едем греть кости.
Море ударило в лицо запахом водорослей, соли и раскаленного камня. Они сняли комнату с балконом, завешанным старой рыбацкой сетью. Целые дни были песчаными и солеными. Марина загорела, кожа стала шершавой, а в волосах даже ночью чувствовался песок. Они ели жареную барабульку пальцами, обжигались, пили ледяное вино, от которого щипало язык. Молчали. Слов было не нужно.
— Как будто мы украли эту неделю, — говорила Марина, наблюдая, как уходит за горизонт багровое солнце.
— Так и есть. Самое настоящее похищение.
Они сидели на теплом песке, и его рука лежала на ее спине — тяжелая, надежная.
Возвращение ударило по нервам. Проселок развезло в черную, липкую кашу. Машину кидало из стороны в сторону. Марина прикусывала губу, глядя, как грязь залепляет стекло. Ощущение побега таяло, как последняя капля воды на раскаленном асфальте.
Через неделю ее стало выворачивать по утрам. Сначала тихо, потом с надрывом. Слабость валила с ног.
— Наверное, отравилась, — хрипло сказала она, отодвигая от себя чашку с кофе, запах которого вдруг стал невыносимым.
Игорь прикоснулся к ее виску — ладонь была шершавой, прохладной.
— Температуры нет. Может, просто отлежаться?
— Пройдет. Обязательно пройдет.
Но не проходило. Тошнота подкатывала комом к горлу в метро, от запаха чужого парфюма или жареного лука из столовой. Однажды мир поплыл перед глазами прямо на переходе. Она, шатаясь, вернулась домой и провалилась в тяжелый, мутный сон.
— Все, хватит, — вечером сказал Игорь, снимая с нее мокрый от пота халат. — Ты вся зеленая. Врач. Сейчас же.
— Не надо! Отвези просто в больницу. Так быстрее.
В приемном покое пахло хлоркой. Врач, женщина с усталыми глазами и облупившимся лаком на ногтях, вела ручкой по бланку.
— Тошнота? Слабость?
— Да. Кажется, отравилась.
— Последние месячные?
Марина замерла. В голове закрутились цифры, дни, недели. Отпуск, море, дорога…
— Не помню… После поездки… Вроде должны были…
Врач что-то отметила.
— Раздевайтесь. Ложитесь.
Холодный гель, скользкий датчик. Марина смотрела на трещину в потолке, думая о том, что надо купить Игорю новые носки. Мысли были путаными.
Врач водила датчиком, щелкала клавишами. Вдруг замерла. Приблизила лицо к экрану, потом отодвинулась.
— Ну конечно, — выдохнула она, и у уголков ее глаз собрались лучики морщинок. — Смотрите.
Марина не понимала. На экране — серое пятно, а в нем… крошечная пульсирующая точка. Словно далекая звезда.
— Что?.. — прошептала она, и голос пропал.
— А что же еще? — врач повернула к себе экран. — Сердцебиение. Стучит, как часики. Пять недель. Все идеально. Поздравляю.
Марина не плакала. Воздух застрял где-то в груди. Она смотрела на эту маленькую, упрямую вспышку жизни, и рука сама легла на низ живота — тихо, бережно.
Игорь ждал в коридоре, сжимая в кармане ключи. Когда она вышла, бледная, с листком бумаги в дрожащих пальцах, он подскочил.
— Что? Что там?
Она молча протянула ему снимок. Он вгляделся в размытое изображение, прочел строчки, напечатанные машинным текстом. Лицо его обмякло, стало чужим, детским. Он обхватил ее затылок, притянул к себе, спрятал лицо в ее шее. Его спина вздрагивала.
— Тише, — прошептала она, гладя его по колючей щеке. — Он же слышит.
Следующие восемь месяцев были похожи на долгое, трудное и прекрасное путешествие. Анализы, бесконечные очереди в консультации, первые шевеления, похожие на плеск маленькой рыбки. Игорь зачитывал вслух сказки, прикладываясь ухом к ее растущему животу.
Валентина Степановна звонила. Голос ее стал осторожным, почти робким.
— Все хорошо, — коротко говорила Марина, глядя на свои распухшие ноги. — Скоро узнаете.
Роды были долгими, полными боли и крика. Но когда на ее грудь положили его — синего, сморщенного, пахнущего жизнью — все забылось. Он был самым прекрасным существом во Вселенной.
Через два дня после выписки Игорь привел мать. Валентина Степановна стояла на пороге, с огромным, нелепым букетом и новым, слишком нарядным пальто. Она не решалась войти.
— Ну покажите же, — голос ее дрогнул.
Игорь бережно поднял сына из кроватки. Мальчик сморщился, чихнул во сне.
Валентина Степановна смотрела на него, не дыша. Губы ее беззвучно шевелились. Потом из самой глубины ее тела вырвался тяжелый, сдавленный стон. Крупные, тяжелые слезы покатились по щекам, оставляя блестящие дорожки на пудре, падая на дорогую ткань пальто. Она не пыталась их смахнуть.
— Внучек, — выдохнула она. — Родной ты мой.
Она посмотрела на Марину. Взгляд был другим — сломанным, полным немого извинения и какой-то новой, горькой нежности.
— Спасибо тебе, дочка.
Марина кивнула. Прощать было еще рано. Но это уже не имело значения. Важно было только то, как ее палец сжимала крошечная, теплая ручка. Крепко-крепко. Навсегда.