Разворот над пропастью: от вражды к рукопожатию
К 1800 году Европа устала от самой себя. Десятилетие, прошедшее с момента, как парижская толпа решила переустроить мир, превратилось в кровавую кашу из коалиций, предательств и передела границ. Старые монархии, пыхтя от натуги, пытались затоптать французскую республиканскую «заразу», но вместо этого лишь получили по зубам от невиданной доселе народной армии. Каждый король, помня о печальной участи французского монарха, невольно примерял на себя его терновый венец и в страхе подписывал очередной союзный договор, который тут же был готов нарушить, если сосед предлагал кусок земли пожирнее. В этой мутной воде Россия и Франция, две махины на разных концах континента, сошлись в бою, толком не понимая, за что именно воюют. Гениальный, но уже старый Суворов протащил своих чудо-богатырей через Альпы, показав австрийцам и англичанам, как надо бить французов. А потом с удивлением обнаружил, что «союзники» просто использовали его солдат как пушечное мясо, решая свои шкурные вопросы.
В Петербурге император Павел I, человек-парадокс, рыцарь на троне, одержимый идеями чести и порядка в мире, где все плевали на то и другое, скрежетал зубами. Его бесила эта вероломная и корыстная политика Вены и Лондона. Он отправил лучшую армию континента, лучшего своего полководца, чтобы восстановить «законных» государей, а в итоге увидел, как австрийцы занимают отбитые русской кровью города, а англичане прибирают к рукам Мальту, остров, который был для Павла чем-то вроде личной святыни. Он, Великий магистр Мальтийского ордена, должен был защищать его, а «союзники»-англичане, войдя туда под предлогом помощи, просто выставили русский гарнизон за дверь. Это была пощёчина, которую импульсивный и гордый император снести не мог. Война, затеянная ради высоких принципов легитимизма, превратилась в фарс, где Россия таскала каштаны из огня для других.
По другую сторону баррикад, в Париже, к власти пришёл человек, которому тоже надоели идеологические лозунги. Наполеон Бонапарт, Первый консул, был прагматиком до мозга костей. Он видел, что Франция окружена, что главный враг — это Англия, хитрая, богатая и неуязвимая за своим проливом. Чтобы сокрушить британского льва, нужны были не просто победы в Италии или Германии. Нужен был удар под дых, в самое сердце британского могущества — в Индию. Но как туда добраться? По морю — исключено, флот адмирала Нельсона был хозяином океанов. Значит, по суше. А сухопутный путь в Индию лежал через земли, которые так или иначе находились в сфере влияния России. Воевать с русскими было глупо, бессмысленно и контрпродуктивно. У Франции и России, разделённых тысячами километров, не было ни общих границ, ни спорных территорий. Все их конфликты были навязаны извне — австрийскими интригами, прусской двуличностью и, конечно, английским золотом.
И вот два самых могущественных человека в Европе, формально находясь в состоянии войны, почти одновременно приходят к одной и той же мысли. Павел в сердцах бросает: «Что касается сближения с Францией, то я бы ничего лучшего не желал, как видеть её, прибегающей ко мне, в особенности как противовесу Австрии». Он устал быть инструментом в чужих руках и искал точку опоры. Наполеон, в свою очередь, смотрел на карту и понимал, что без союза с Россией ему не одолеть Англию. «Франция может иметь союзницей только Россию», — говорил он своим соратникам. Это был не вопрос симпатий, а холодный геополитический расчёт. Две великие державы, которым нечего было делить, могли, объединившись, диктовать свою волю всей остальной Европе. Оставалось только найти способ протянуть друг другу руки через головы изумлённых «союзников». Наполеон, мастер эффектных жестов, нашёл этот способ.
Он начал действовать с обезоруживающей прямотой. В то время как австрийцы и англичане обращались с русскими пленными, попавшими к ним после неудачных боёв в Голландии и Швейцарии, как со скотом, Бонапарт сделал ход конём. Он собрал всех русских пленных, а их было около шести тысяч, приказал за счёт французской казны сшить им новое обмундирование по форме их полков, выдать новое оружие и с развёрнутыми знамёнами и всеми воинскими почестями отправить на родину. Без всяких условий, без обмена, просто в знак уважения к доблести русского солдата. Для Павла, с его культом воинской чести, это было как бальзам на душу. Он увидел в Бонапарте не безродного корсиканского выскочку и порождение революции, а человека, понимающего язык рыцарства. Это был жест, который стоил десятка дипломатических нот.
Английский посол в Петербурге, сэр Чарльз Уитворт, с тревогой писал в Лондон, что русский император, кажется, сходит с ума. «Император в полном смысле слова не в своём уме», — строчил он в депешах, не понимая, что это был не психоз, а трезвый расчёт. Павел просто перестал играть по правилам, которые ему навязывали. Он увидел, что его водят за нос, и решил сменить партнёров по игре. Консервативное русское дворянство, нажившее состояния на торговле с Англией лесом и пенькой, было в ужасе. Союз с «безбожниками-республиканцами» казался им предательством всех устоев. Но Павел, которого часто изображают тираном-самодуром, в этот момент проявил себя как стратег, готовый на смелый и рискованный шаг ради долгосрочных интересов своей империи. Он увидел в Бонапарте то, чего не было у других европейских правителей, — готовность говорить на равных и учитывать интересы партнёра. Так, прямо во время войны, началось самое неожиданное сближение в европейской истории.
Мальтийский крест против британского льва
Для Павла I Мальта была не просто точкой на карте. Это был символ, идея, осколок ушедшего мира рыцарской чести и христианского единства, который он, православный император, поклялся защищать. Приняв титул Великого магистра католического ордена госпитальеров, он видел в этом не политическую игру, а священный долг. Он мечтал превратить Мальту в оплот России в Средиземноморье, в базу для флота, в мост между Востоком и Западом. И когда англичане, выбив с острова французов, вместо того чтобы вернуть его Ордену, то есть Павлу, просто водрузили над крепостью Ла-Валлетта свой «Юнион Джек», для русского царя это стало последней каплей. Предательство «союзников» было настолько явным и циничным, что все прежние обиды померкли. Это было личное оскорбление, плевок в душу императору, который мыслил категориями чести, а не торговой выгоды.
Наполеон, с его чутьём на людские слабости и страсти, прекрасно это понял. Он не стал заваливать Павла туманными обещаниями. Он сделал конкретное предложение: Франция признаёт Павла Великим магистром и готова всеми силами содействовать возвращению Мальты под его руку. Более того, Бонапарт намекнул, что готов признать остров владением Российской империи. Это был гениальный ход. Наполеон отдавал то, что ему уже не принадлежало, но взамен получал нечто гораздо большее — доверие и расположение русского царя. Он играл на самых тонких струнах души Павла, и тот откликнулся. В то время как англичане и австрийцы пытались удержать его от сближения с Францией, предлагая какие-то подачки вроде совместного завоевания Корсики (что было верхом издевательства, учитывая, что Наполеон был корсиканцем), Первый консул говорил с ним как с равным, как с партнёром по будущему переустройству мира.
В Петербург один за другим прибывали французские эмиссары. Первым, ещё неофициально, приехал генерал Гиацинт де ля Рош-Эмон, который вёз личное послание от Бонапарта. Затем, уже с официальной миссией, в Париж отправился генерал Спренгпортен. Его принимали с королевскими почестями. Талейран, хитроумный министр иностранных дел, рассыпался в комплиментах, а сам Бонапарт в личных беседах был откровенен и прямолинеен. Он не юлил и не пытался обмануть. Он излагал свой взгляд на вещи, который поразительно совпадал с мыслями самого Павла. «Франция и Россия созданы географически, чтобы быть тесно связанными между собой», — говорил он Спренгпортену. И это была чистая правда. Все противоречия между ними были искусственными, навязанными третьими силами, которым была выгодна их вражда.
Павел, получив донесения своего посла, окончательно уверился в правильности своего выбора. Он увидел, что Бонапарт — не просто удачливый генерал, а государственный деятель нового типа, свободный от феодальных предрассудков, мыслящий масштабно, по-имперски. Изменения во внутренней политике Франции, установление твёрдой власти консулата, тоже играли свою роль. Это была уже не та анархическая республика, что казнила королей. Это было сильное, централизованное государство, с которым можно было иметь дело. В декабре 1800 года Павел пишет Бонапарту уже напрямую, без посредников: «Я не говорю и не хочу пререкаться ни о правах человека, ни о принципах различных правительств, установленных в каждой стране. Постараемся возвратить миру спокойствие и тишину, в которых он так нуждается». Это была, по сути, формула нового мирового порядка. Каждый занимается своими делами у себя дома, а на международной арене Россия и Франция вместе следят за тем, чтобы никто не нарушал равновесия.
Англия, видя, что ситуация выходит из-под контроля, пришла в ярость. Захват Мальты был лишь частью её глобальной стратегии по установлению господства на море. Британцы блокировали французские порты, захватывали нейтральные суда, диктовали свои правила морской торговли. Это било не только по Франции, но и по другим морским державам, включая Россию. Павел ответил резко. Он наложил секвестр на все английские товары и суда в русских портах (а их там стояло до 300), приостановил выплаты английским купцам и инициировал создание так называемой «Лиги нейтральных» — союза России, Пруссии, Швеции и Дании для вооружённой защиты морской торговли от британского произвола. Это был прямой вызов владычице морей. В Лондоне поняли, что дело пахнет жареным. Союз Франции и России, подкреплённый экономической блокадой и вооружённым нейтралитетом северных стран, мог поставить Британскую империю на колени.
В петербургских салонах и гвардейских казармах царило глухое брожение. Аристократия, чьё благосостояние зависело от торговли с Англией, видела в политике императора чистое безумие. Граф Пален, генерал-губернатор Петербурга, и другие высокопоставленные сановники, тесно связанные с британским послом Уитвортом, начали плести нити заговора. Они распускали слухи о неадекватности Павла, о его тирании, о том, что он ведёт страну к катастрофе. Но император, увлечённый грандиозными планами, казалось, не замечал опасности. Он был окрылён. Союз с Бонапартом открывал головокружительные перспективы. В Петербурге уже вполголоса обсуждали планы раздела дряхлеющей Османской империи. Россия могла бы наконец осуществить свою вековую мечту — получить Константинополь и проливы. Франция укрепилась бы в Египте и на Ближнем Востоке. Австрия и Пруссия получили бы свои куски, чтобы не возмущались. Но был один проект, который по своей дерзости и масштабу превосходил всё остальное. Проект, который мог изменить лицо мира. Это был совместный поход на Индию.
Жемчужина британской короны на пиках казаков
Идея ударить по Индии не была новой. О ней мечтали и французские короли, и русские цари. Но именно в союзе Павла и Наполеона она обрела реальные черты. Для Бонапарта это был способ нанести Англии смертельный удар. Индия была не просто колонией, это был насос, выкачивавший из Азии гигантские богатства и перекачивавший их в лондонский Сити. Лишить Англию Индии — значило перерезать артерию, питавшую её военную мощь. После провала египетской экспедиции Наполеон понял, что по морю до Индии не добраться. Оставался сухопутный путь, а ключ к этому пути лежал в руках русского царя. Павел, со своей стороны, видел в этом проекте не только способ наказать вероломных англичан, но и возможность для России утвердиться в роли великой евразийской державы, чьё влияние простирается от Балтики до Индийского океана.
План, который начали обсуждать в строжайшей тайне, поражал своей смелостью. Он предполагал совместные действия двух армий. Французский экспедиционный корпус численностью около 35 тысяч человек под командованием одного из лучших генералов Наполеона, Андре Массены, должен был по Дунаю и Чёрному морю добраться до Таганрога, а оттуда двинуться к Астрахани. Там он должен был соединиться с таким же по численности русским корпусом, состоящим в основном из донских казаков и пехоты. Объединённая 70-тысячная армия под общим французским командованием должна была пересечь Каспийское море, высадиться в персидском порту Астрабад, пройти через города Герат и Кандагар в Афганистане и вторгнуться в Индию. Расчёты были донельзя оптимистичными: весь поход от высадки в Персии до берегов Инда должен был занять не более пятидесяти дней.
Наполеон и его штабисты полагались не только на силу оружия. Они рассчитывали на поддержку местного населения. В Индии в то время шла ожесточённая борьба против британских колонизаторов. Правитель княжества Майсур, Типу-Султан, которого называли «Тигром Майсура», был ярым врагом англичан и уже давно искал союза с французами. Предполагалось, что появление франко-русской армии вызовет всеобщее восстание, и британское владычество, державшееся на силе и подкупе, рухнет как карточный домик. Кроме того, дипломаты уже работали с персидским шахом, пытаясь обеспечить беспрепятственный проход войск через его территорию. В письме к Павлу Бонапарт рисовал радужные картины: «С вашим повелителем мы изменим лицо мира!» И это не было пустым хвастовством. Успех экспедиции действительно мог привести к полному переделу глобальной карты.
Павел, не дожидаясь окончательного согласования всех деталей с французами, решил действовать. Его нетерпеливой натуре претили долгие дипломатические игры. 12 января 1801 года он отправил атаману Войска Донского Василию Петровичу Орлову рескрипт, который сегодня читается как приключенческий роман. Он приказывал поднять все казачьи полки и двигаться прямо на Индию. Цель была поставлена с имперской прямотой: разорить все британские торговые заведения, освободить угнетённых местных правителей и «землю привести России в ту же зависимость, в какой она у англичан». Ни больше ни меньше. В помощь уже немолодому Орлову был назначен молодой и энергичный Матвей Платов, будущий герой войны 1812 года.
Подготовка к походу велась в лихорадочной спешке. За короткий срок было собрано войско, насчитывавшее, по разным данным, от 22 до 27 тысяч человек, 41 конный полк и две роты конной артиллерии. Это была огромная сила, способная совершать стремительные марши на тысячи километров. Но организация похода оставляла желать лучшего. Всё делалось втайне, карты были устаревшими, точных сведений о маршруте через бухарские и хивинские степи, через горы Афганистана, практически не было. Не хватало провианта, фуража, тёплой одежды. Казалось, император полагался не столько на тщательное планирование, сколько на русский «авось» и отвагу своих казаков. Он словно бросал вызов не только Британской империи, но и самой географии, самой природе.
Тем временем британская разведка не дремала. Агенты в Персии и Афганистане делали всё, чтобы сорвать поход. Английский офицер Джон Малколм сумел заключить союз с персидским шахом, который ещё недавно клялся в дружбе Франции. Это создавало серьёзные проблемы для прохода союзной армии. Наполеон, узнав об этом, несколько охладел к проекту и решил его временно «заморозить», дождавшись более благоприятной обстановки. Но Павла уже было не остановить. 28 февраля 1801 года, не обращая внимания на колебания своего союзника, он отдал приказ, и казачьи полки выступили из станиц и двинулись на восток, в неизвестность. Это была авантюра, но авантюра грандиозная, достойная великой империи. Русский солдат должен был, по известному выражению, омыть свои сапоги в водах Индийского океана.
Снег и песок: последний поход Павла
Марш донских казаков на Индию с самого начала превратился в борьбу за выживание. Выступив в конце февраля, они попали в самую распутицу. Днём талый снег превращал степь в непролазную грязь, а ночью мороз сковывал землю. Промокшие бурки становились тяжёлыми, как свинец. Реки, только начавшие освобождаться ото льда, представляли собой опасные преграды. Лошади, главное богатство казака, начали падать от недостатка корма. Хлеба, который везли с собой, тоже не хватало. Войско двигалось медленно, теряя людей и коней. Это был не стремительный бросок, а изнурительное, мучительное продвижение в никуда.
Атаман Орлов, старый и больной, вёл войско, руководствуясь туманными инструкциями из Петербурга и картами полувековой давности. Он не имел ни чёткого плана, ни достаточных припасов. Вся экспедиция держалась на железной дисциплине и приказе императора, который для казаков был законом. Они шли через калмыцкие степи, отбиваясь от набегов кочевников, страдая от голода и холода, но продолжали упорно двигаться на юго-восток, в сторону Оренбурга, который был лишь первым этапом на пути в загадочную Индию. В своих донесениях в столицу Орлов честно писал о катастрофическом положении дел, но ответа не получал. Он был один на один с враждебной природой и невыполнимым приказом.
Что двигало Павлом, когда он отправлял тысячи своих лучших воинов на верную гибель? Был ли это приступ безумия, как утверждали его враги? Или за этим стоял холодный расчёт? Скорее всего, и то, и другое. С одной стороны, император был человеком импульсивным, нетерпеливым, склонным к эффектным, но непродуманным жестам. С другой стороны, он мог рассматривать этот преждевременный поход как своего рода демонстрацию силы, как способ подтолкнуть Наполеона к более решительным действиям и показать всему миру, что Россия готова идти до конца в своей борьбе с Англией. Возможно, он надеялся, что сам факт движения русской армии в сторону Индии вызовет панику в Лондоне и заставит британцев пойти на уступки.
Как бы то ни было, для самих казаков этот поход был сущим адом. Они прошли более 700 вёрст по безлюдной, выжженной морозом степи. К концу марта, когда они добрались до села Мечетное в Саратовской губернии, войско было на грани полного истощения. Люди голодали, лошади были измучены до предела. Дальнейшее продвижение казалось невозможным. И именно в этот момент, когда экспедиция зашла в тупик, её судьба решилась за тысячи километров отсюда, в позолоченных покоях нового императорского дворца в Петербурге.
В ночь с 11 на 12 марта 1801 года земной путь императора Павла I оборвался в его спальне в Михайловском замке. Его царствование было прервано ночным визитом тех, кто ещё вчера клялся ему в верности. Официальная версия о скоропостижной болезни не обманула никого. Вся Россия, от гвардейского офицера до последнего мужика, шёпотом говорила о том, что императору помогли уйти из жизни. На престол взошёл его сын Александр, который, по слухам, знал о заговоре и дал на него своё молчаливое согласие.
Одним из первых вопросов нового императора Александра I, обращённых к графу Ливену, было: «Где казаки?» Он прекрасно понимал, чем грозит эта авантюра. Немедленно был отправлен фельдъегерь с приказом остановить поход и вернуть войско на Дон. 23 марта гонец настиг измученную армию Орлова. Приказ о возвращении был встречен с нескрываемым облегчением. Казаки, так и не поняв до конца, куда и зачем они шли, повернули назад. Великий индийский поход, так и не начавшись по-настоящему, бесславно закончился в заснеженной саратовской степи. История, которая могла изменить мир, оборвалась, едва успев начаться.
Удар табакеркой и английский след
Убийство Павла I до сих пор остаётся одной из самых тёмных страниц русской истории. Для Наполеона, однако, всё было предельно ясно. Узнав о случившемся, он воскликнул: «Англичане промахнулись по мне 3 нивоза, но они попали в меня в Петербурге!» Он не сомневался, что за заговором против его союзника стоял Лондон. И для таких подозрений у него были все основания. Союз России и Франции был для Англии смертельной угрозой. Индийский поход, даже в виде плохо подготовленной авантюры, мог поджечь всю Азию. Экономическая блокада уже наносила огромный ущерб британской торговле. Англия была на грани поражения, и устранение Павла было для неё вопросом выживания.
Нити заговора действительно вели на Британские острова. Английский посол Чарльз Уитворт, высланный Павлом из Петербурга, продолжал из-за границы через своих агентов поддерживать связь с заговорщиками. Главный организатор убийства, петербургский генерал-губернатор граф Пётр Пален, был тесно связан с англичанами. Британское золото щедро текло в карманы русской аристократии, недовольной политикой императора. Любовница Уитворта, Ольга Жеребцова, была сестрой братьев Зубовых, активных участников заговора. Её салон в Петербурге был настоящим штабом антипавловской оппозиции. Конечно, у заговорщиков были и свои, внутренние мотивы: страх перед непредсказуемым и жёстким монархом, желание вернуть себе вольности екатерининских времён. Но именно английские деньги и английская дипломатическая поддержка сделали заговор возможным.
Смерть Павла стала для Наполеона тяжёлым ударом. Он потерял единственного союзника, на которого мог положиться. Александр I, взойдя на престол, немедленно отменил все антибританские меры своего отца. Торговля с Англией была возобновлена, казаки отозваны из похода, «Лига нейтральных» развалилась. Россия вновь развернулась в сторону союза с Англией и Австрией против Франции. Вся грандиозная конструкция, которую с таким трудом выстраивали Павел и Наполеон, рухнула в одночасье. Европа вернулась к привычному состоянию войны всех против всех, войны, которая будет длиться ещё полтора десятилетия и закончится для Наполеона на острове Святой Елены, а для России — сожжённой Москвой и десятками тысяч погибших.
Наполеон ещё долго будет пытаться воссоздать союз с Россией. Знаменитая встреча с Александром в Тильзите в 1807 году была, по сути, попыткой реанимировать планы 1801 года. Он снова будет предлагать русскому царю раздел Османской империи и совместный поход на Индию. В письме от 2 февраля 1808 года он писал: «Если бы войско из 50 тысяч человек русских, французов, пожалуй, даже немного австрийцев направилось через Константинополь в Азию и появилось бы на Евфрате, то оно заставило бы трепетать Англию и повергло бы ее к ногам материк». Но Александр был не его отец. Он был хитрым византийским политиком, недоверчивым и осторожным. Он опасался могущества Наполеона и не доверял ему. Тильзитский союз оказался недолговечным и хрупким.
История не знает сослагательного наклонения. Мы никогда не узнаем, чем бы закончился индийский поход, если бы Павел I остался жив. Возможно, союзная армия увязла бы в песках Средней Азии и была бы уничтожена. А возможно, она бы дошла до Индии, и Британская империя рухнула бы за полтора века до своего реального распада. Ясно одно: союз Павла и Наполеона был уникальным шансом для создания нового мирового порядка, основанного не на британском морском господстве, а на балансе сил двух континентальных гигантов. Павел I, которого так часто изображают сумасшедшим тираном, в этом эпизоде предстаёт как правитель с ясным геополитическим видением, который не побоялся пойти против течения и сломать устоявшиеся союзы ради коренных интересов России. Его трагическая гибель стала не просто дворцовым переворотом, а поворотным моментом в мировой истории, отбросившим Россию и Францию в пучину бессмысленной и кровопролитной войны, выиграла от которой в конечном итоге только Англия. Переписка Павла с Наполеоном за 1800-1801 годы, которая могла бы пролить свет на многие тайны, была предусмотрительно выкуплена в 1816 году частным лицом из Великобритании и, по всей видимости, уничтожена. Победители пишут историю и тщательно подчищают архивы.