Все части ЗДЕСЬ
А потом она сняла с полки старую косынку, примерила ее, хоть и грязную, и на миг позабыла обо всем: и о страхе остаться одной, и о том, что изба пыльная, неубранная, и что дед лежит в соседней хате, со все еще хворой ногой.
Все это ушло куда-то вдаль, а осталась только девичья радость — простая, наивная, как у ребенка с новой игрушкой. Вон сколько добра в сундуке, и все это теперь ее!
Глава 11
Дед положил тяжелую ладонь Насте на плечо.
— Ну-ну, не плачь, унуча. Я ж вернуси. А покудова я поеду — ты тута приберешь, в энтой хате, — дед кивнул на дом, откуда утром человека вынесли, — глядишь, и не так страшно тебе будеть: уся у делах, у заботах. Грибы собирай, малину, силки ставь. Дом, он жа как? Привыкаеть к рукам женским, оживат сразу. Вона как ты у двух домах-то прибраласи. Любо-дорого мене глядеть ить.
Настя уткнулась в дедову рубаху, всхлипывала, слушала-не слушала, но потихоньку успокаивалась.
Сама себе приказала — нельзя расклеиваться, дед ведь пока рядом, да и не впервой ей страхом жить. Отстранилась, вытерла глаза краем платка. О том, что с дедом может что-то случиться, или он не вернется — она и думать не хотела.
— Дедуся, — спохватилась почти виновато, — давай я тебе чичас завтрак приготовлю. Зайчатинки погрею. Со вчерась осталаси. Ить голодныя мы.
Тихон кивнул, улыбнулся в усы:
— Отчаво жа нет, Настена. Энто дело знатно. Давай, давай, поедим, любушка моя!
Она разожгла огонь, поставила чугунок, запах дыма и зайчатины сразу наполнил избу, и в душе у обоих стало чуть теплее, спокойнее.
Да разве ж дед сам не переживал, как оставит девчушку одну?! Переживал, еще как! Боялся даже.
«А вдруг какой шатун набредеть на… што? Как жа назвать-то место наше, иде мы живем таперича?! Приютило оно нас… приют, стало быть!» — так думал дед, пока Настенька возилась у печи.
А пока возилась, дед думал да закатал холщовую штанину, взглянул на ногу.
— Глянь, унуча, — позвал.
Настя присела рядом. Смотрит: а красноты почти нет, опухоль сошла, только след от раны да легкая синь.
— Слава Богу, дедуся, лучша тебе с ногой-то, — облегченно выдохнула. — А то я спужаласи! Ох как шибко спужаласи за тебе!
Тихон почесал бороду:
— Оно, Настена, и дальше треба взвар пить. И примочки делать. Так оно скорее заживеть у мене. Ишо бы мазилку чичас. Либошто на заячьем жиру сделать? — он вопрошающе взглянул на Настю.
— Сделай, деда! И взвар, и примочки! — кивнула она уверенно. — Я сама настаивать стану, не пропустишь.
…Они ели молча, но уже не было того гнетущего страха, что минуту назад. Еда, недавние разговоры, забота друг о друге — все это возвращало ощущение, что жизнь идет, и с ней можно справиться.
Поев, Тихон тяжело поднялся с лавки, хмыкнул:
— Лягу, Настена. Силы ишо не вернулись. Чуток полежу. Мабуть, вздремну. Ты жа мене до свету подняла. Како большое дело сделали! От молодец ты, унуча!
Она помогла ему устроиться на постели, накрыла одеялком, чтоб не продуло, и тихо вышла в сени.
Около избы, откуда вынесли человека, долго топталась, не решалась войти. Все еще было неспокойно: будто в избе чужое дыхание задержалось, как память о тех, кто здесь жил.
Но пересилила в себе страх — раз они с дедом здесь, то и порядок должен быть, все по-новому, чисто, как мамка учила: «Где метла поутру с утра, там беда не заглянеть
никада». Хватит им бед.
Настя вошла в комнату, где стояла старая скрипучая кровать, закопченная печь и темный, тяжелый на вид сундук.
Она сперва постояла в дверях, словно прислушиваясь непонятно к чему.
Потом распахнула обе створки окна — и в избу ворвался свет, чистый, золотой, как весенний.
Пыль заклубилась, засияла в лучах, и вдруг стало видно: не все так страшно, под грязью — добротный пол, на стенах — рисунчатые полотенца, хоть и выцветшие, а на полке еще держались горшки и крынки. Все пыльное, конечно.
Прежде всего решилась и подошла к сундуку, сняла крышку.
Наверху — тряпицы, затхлые от времени. Под ними — узелок с бусами: дешевенькое стекло, подошла к двери — переливается на солнце. Никогда у нее такой, даже недорогой, красоты не было.
Еще глубже в сундук заглянула — вышитый рушник, бережно сложенный, хоть и ветхий совсем, и молитвенник в кожаном переплете, страницы пожелтели, но буквы ясные, крупные. Настя перекрестилась и прижала книгу к груди, будто голос прежних хозяев вдруг коснулся ее.
А на самом дне сундука — берестяная коробочка. В ней, к ее удивлению, аккуратно сложены иголки, наперсток, катушки ниток, ножницы с бронзовыми ручками. Настя ахнула: «Богатство какоя! Вот оно как раз нужное!»
Ведь без шитья в хозяйстве никак. Хотя пока и шить особо нечего, но в этот момент Настена не сомневалась, что будет все: и рубахи, и сарафаны, и простыни.
Она осторожно сложила все обратно, кроме ножниц — их оставила, могут пригодиться уже сейчас, на лавку положила.
Под коробочкой с иголками и нитками Настя нащупала что-то тяжелое. Вытащила и ахнула. То был чугунный утюжок с откидной крышкой для углей. Ручка деревянная, чуть обгорелая, но крепкая. «Вот так подарок, — подумала Настя, — с таким хоть белье, хоть холст глади». У нее дома никогда такого богатства не водилось — все мяли руками да задницей.
Рядом, завернутый в тряпицу, лежал крошечный пузырек с зачерствевшей сургучной пробкой. Внутри сухие семена: вроде огуречные. Настя засуетилась — июнь уж, посевная пора упущена, а дед прав — жить как без хлеба? Эти семена — словно Божий знак.
И еще одна находка ее растрогала: белесая костяная гребенка, простая, без резьбы, но прочная. Настя провела ею по волосам: туго идет, давно волосы не чесала.
Еще в сундуке обнаружился ситцевый передник, аккуратно сложенный, и даже моток льняных ниток — целое богатство для женщины.
Сундук оставался раскрытым, а работа подождала — Настя и сама не заметила, как руки ее снова потянулись к бусам. Бусины были простые, стеклянные, кое-где потемневшие, но на свету играли красным, словно ягоды клюквы.
Она осторожно приложила ожерелье к шее, застегнула — и в груди что-то вздрогнуло: будто не Настя из лесной глуши смотрела в треснувшее темное зеркальце, а барышня на выданье, пригожая, с огнем в глазах.
Она пригладила ладонью волосы,щечки порозовели, то ли от движения, то ли от стыда — вдруг дед войдет и увидит? Хотя нет, спать лег, не встанет пока.
Настя сама себе улыбнулась — редкая улыбка, давно позабытая, такая, что сразу осветила лицо.
А потом она сняла с полки старую косынку, примерила ее, хоть и грязную, и на миг позабыла обо всем: и о страхе остаться одной, и о том, что изба пыльная, неубранная, и что дед лежит в соседней хате, со все еще хворой ногой.
Все это ушло куда-то вдаль, а осталась только девичья радость — простая, наивная, как у ребенка с новой игрушкой. Вон сколько добра в сундуке, и все это теперь ее!
Вздохнула, глянула на сор и паутину в углу и, словно прогоняя наваждение, засучила рукава: «Ну, пора и за дело».
Взялась за веник, стала выметать пыль и паутину из углов. С каждым движением словно становилось легче дышать.
Хата пахла сыростью и плесенью, тяжелым затхлым духом. Никто здесь не топил, не подметал, не хозяйничал добрых пять лет, может, и больше.
Пол устилал толстый слой пыли, местами сухие листья, веточки, принесенные бог весть как, сквозняком, либошто?
В углу натянулась старая паутина, густая, как кисея, и в ней торчали дохлые насекомые.
Настя сперва поморщилась — подступило что-то вроде страха, словно из-за печки сейчас выскочит крыса или, чего хуже, змей. Но, стиснув зубы, она продолжила уборку.
С пола она собрала целую охапку мусора: чего там только не было.
Она выскоблила стол, как в других хатах, поставила посередь кувшин, и сама не заметила, как в груди полегчало: не мертвый это дом, а только заснувший. Стоит чуть постараться — и задышит.
Она вымыла руки, надела тот передник, разгладила его по талии и вдруг почувствовала: будто сама стала тут хозяйкой, будто так и надо.
«Ну вот, еще чуток, и тута жить можно».
Татьяна Алимова