Каждое лето я сбегал из города к деду с бабкой в Глухари. Это был мой ритуал, моя перезагрузка. Деревня, затерянная в лесах, где время, казалось, текло медленнее, густое, как сосновая смола. Я приезжал на месяц, чтобы спать на скрипучей кровати, пить парное молоко и слушать дедовы байки. А еще чтобы наблюдать за дядькой Борькой.
Он был нашим единственным соседом. Жил один в почерневшей от времени избе через дорогу. Борька был мужиком угрюмым, нелюдимым, и в нем была одна странная, бросающаяся в глаза деталь — его нос. Длинный, с высокой переносицей и чуть вытянутыми ноздрями, он был поразительно похож на волчий. Эта черта придавала его худому, обветренному лицу хищное, настороженное выражение. Дед говорил, что Борька всегда таким был, с самого детства.
Но главной его странностью был вой.
Каждую ночь, как только деревню накрывала густая, безлунная тьма, он начинался. Протяжный, тоскливый, полный такой безысходной муки, что у меня самого душа леденела. Он шел со стороны леса, за Борькиным домом.
— Опять Борька свою тоску глушит, — вздыхала бабка, крестясь. — Пьет, бедолага.
Дед только хмурился и подбрасывал дров в печь. Все в деревне считали, что Борька — просто горький пьяница, который по ночам уходит в лес и воет на луну от тяжелой жизни.
Я тоже так думал. Первые несколько лет. Но в это лето я приехал не подростком, а двадцатилетним парнем, и начал замечать то, чего не видел раньше. Борька никогда не выглядел пьяным. Он был измотанным, бледным, с глубокими тенями под глазами, но всегда трезвым. И еще — каждое утро после воя он возвращался из леса, припадая на правую ногу, будто она у него болела. К вечеру хромота проходила. А ночью все повторялось.
В тот вечер вой был особенно отчаянным. Он не просто выл. Он кричал. Кричал от боли, и в этом крике я отчетливо слышал человеческие слова, тонущие в зверином рыке. Мне стало не по себе. Это не было похоже на пьяные завывания. Это было похоже на пытку.
— Дед, может, сходить, посмотреть? — спросил я. — Вдруг ему плохо?
— Не лезь, — отрезал дед, не поднимая глаз от газеты. — Не наше это дело. У него своя тропа.
Но я не мог сидеть на месте. Что-то в этом вое было таким настоящим, таким страшным, что я не находил себе места. Я дождался, когда старики уснут, накинул куртку и выскользнул из дома.
Ночь была чернильной, влажной. Я пересек дорогу и нырнул в темноту за Борькиной избой, туда, где начинался лес. Я шел на звук. Вой то затихал, то начинался снова, и теперь, вблизи, я отчетливо слышал в нем человеческие ноты — всхлипы, стоны. Тропинка, натоптанная Борькиными ногами, привела меня на небольшую поляну, в центре которой рос старый, могучий дуб. И вой шел оттуда.
Я спрятался за густым орешником и осторожно выглянул.
У подножия дуба, стоя на коленях, спиной ко мне, был он. Дядька Борька. Он был без куртки, в одной рубахе. Он запрокинул голову к черному небу, и из его груди вырывался этот страшный, разрывающий душу звук.
А потом я увидел это.
Прямо на моих глазах его тело начало меняться. Это было не как в кино, не быстро и эффектно. Это было страшно, грязно и больно. Я слышал, как хрустят и с треском ломаются его кости, меняя свое положение. Его спина выгнулась дугой, плечи стали шире, пальцы на руках удлинились, ногти почернели и заострились, превращаясь в когти. Он стонал, и это был стон невыносимой, запредельной муки.
И шерсть. Она не просто росла. Она пробивалась сквозь кожу, как черная, жесткая, мертвая трава. Я видел, как она покрывает его спину, руки, шею. Он в агонии сорвал с себя рубаху, и я увидел, как его грудь деформируется, вытягивается, превращаясь в звериную. Его лицо... оно вытягивалось, черты искажались, и его странный, длинный нос становился центром этого чудовищного преображения, превращаясь в волчью морду.
Я стоял, парализованный ужасом. Я хотел бежать, закричать, но ноги будто вросли в землю. Я не мог отвести взгляд от этого чудовищного, противоестественного таинства.
Когда трансформация закончилась, на поляне стоял уже не человек. Огромный, черный, похожий на волка зверь, но с осанкой медведя и с чем-то неуловимо человеческим в самой своей сути. Он тяжело дышал, пар вырывался из его пасти. Он встряхнулся, и на мгновение повернул голову в мою сторону.
И я увидел его глаза.
В звериной морде, в обрамлении черной шерсти, на меня смотрели глаза дядьки Борьки. Те же самые. Полные боли, стыда и бесконечной, человеческой тоски. В них не было ярости хищника. В них была мольба.
Он знал, что я здесь. Он знал, что я видел.
Зверь издал тихий, жалобный скулеж, отвернулся и, припадая на заднюю лапу, скрылся в лесной чаще.
Я не помню, как я добрался до дома. Я запер дверь на все засовы и рухнул на стул. Меня трясло. Я просидел так до самого рассвета, глядя в одну точку.
Утром, как обычно, Борька вернулся из леса. Он был еще бледнее и изможденнее, чем всегда. Он сильно хромал. Он подошел к нашему дому и остановился у калитки. Он не стучал. Просто стоял и смотрел на мое окно. Я знал, что он ждет.
Я вышел. Мы стояли друг напротив друга через старый штакетник.
— Видел, значит, — сказал он. Это был не вопрос. Голос его был хриплым и надтреснутым.
— Видел, — кивнул я.
Он опустил глаза.
— Проклятье это, — прошептал он. — Родовое. Прадед мой в лесу Хозяину не поклонился, зверя лишнего убил. Вот он и пометил весь наш род. Каждое полнолуние... вылезает.
— Почему ты не уехал?
— А куда я уеду? — он горько усмехнулся. — Оно же не в лесу живет. Оно во мне сидит. Я пробовал. В городе еще хуже. Там бетон, асфальт... оно рвется, ломает изнутри. А здесь хоть лес... он свой, он понимает.
Мы помолчали.
— Я никому не скажу, — сказал я.
Он поднял на меня свои мученические глаза. В них была такая благодарность, что у меня самого защемило в груди.
— Спасибо, — прошептал он. — Только... ты бы уезжал отсюда, парень. Нехорошее это соседство.
Он развернулся и побрел к своему дому.
Я уехал через неделю, как и планировал. Но я уезжал другим человеком. Мой отпуск закончился. А его — не закончится никогда.
Я больше не боюсь его воя. Я теперь знаю, что это не пьяница кричит от тоски. Это человек плачет о своей потерянной душе. И в этой страшной, но честной песне я почему-то нахожу отголоски своей собственной, городской боли. И понимаю, что у каждого из нас есть свой зверь внутри. Просто его зверя видно при свете луны. А наших — нет.
Так же вы можете подписаться на мой Рутуб канал: https://rutube.ru/u/dmitryray/
Или поддержать меня на Бусти: https://boosty.to/dmitry_ray
#мистика #страшныеистории #оборотень #фолкхоррор