Три дня. Три дня после того, как Криокамера моргнула. Три дня, в течение которых «Объект Θ» замер в состоянии нервного паралича. Багровый свет за кварцевыми стеклами пульсировал по-прежнему, но теперь каждый его всплеск заставлял людей вздрагивать. Тот миг абсолютной черноты и… движения за ней впился в память, как раскалённая игла. Даже генераторный гул казался тише, приглушённее, словно сам комплекс затаился, боясь потревожить спящего зверя в своём сердце.
Доктор Деклин не покидал Главный Зал. Он жил на центральном пульте, окружённый распечатками, кофейными стаканами, которые давно остыли, и тремя чёрными осколками Камня-Печати, лежащими под стеклянным колпаком, как священные реликвии. Его лицо стало восковым, глаза — запавшими угольками в тёмных провалах орбит. Он почти не спал. Когда сон всё же сваливал его на пару часов, он просыпался с криком, весь в холодном поту, бормоча о «узорах» и «бесконечных коридорах». Но стоило ему очнуться, как он снова бросался к данным, к экранам, к расчётам. Его одержимость перешла в новую фазу — фазу панического отрицания и маниакального поиска контроля. Он должен был объяснить тот «морг». Доказать, что это был сбой системы, флуктуация — что угодно, кроме того страшного подозрения, которое грызло его изнутри: «Оно притворялось. Оно наблюдает».
— Паттерн, доктор! — голос Волкова, обычно тихий и дрожащий, теперь звучал странно взвинченно. Он тыкал пальцем в экран спектрометра, где мелькали безумные линии. — Смотрите! Он везде! В фоновом излучении Раны, в помехах на связи, даже… даже в показаниях дозиметров в жилом секторе!
Деклин подошёл, вглядываясь. На экране, сквозь шум, проступал сложный, фрактальный рисунок. Не хаотичный. Ритмичный. Словно закодированный сигнал. Или… дыхание.
— Тета… — прошептал Деклин, его сухие губы растянулись в подобие улыбки. — Паттерн «Тета». Это ключ! Энергетическая сигнатура! ДНК этого явления! — В его глазах вспыхнул прежний огонь. Страх отступил перед возможностью понять. — Анализируй! Ищи повторения, модуляции! Это то, что нам нужно!
Волков кивнул, но в его взгляде, устремлённом не на экран, а куда-то в пустоту перед собой, был не научный азарт, а гипнотический ужас.
— Он… красивый… — пробормотал он. — Сложный. Как музыка… музыка распада… — Его пальцы непроизвольно повторили в воздухе один из изгибов паттерна.
Лидия Семёнова наблюдала за этим из своего угла, где она разбирала новые архивные ящики, присланные из Москвы. Сердце сжалось. Волков сходил с ума. И Деклин толкал его в эту пропасть глубже. Она посмотрела на свои руки. На коже, чуть выше запястья, проступил лёгкий, едва заметный синяк странной формы — как будто от прикосновения пальцев, расположенных не по-человечески. Она не помнила, как его получила. Сны становились ярче, реальнее. Коридоры объекта в них растягивались до бесконечности, стены дышали, а за каждым углом чудилось шевеление.
— Лидия? — голос Петренко, неожиданно близкий, заставил её вздрогнуть.
Он стоял рядом, его взгляд скользнул по синяку, потом поднялся на её лицо. В его глазах не было привычной жёсткости. Была усталость. Глубокая, как карпатские ущелья. И вопрос:
— Нашли что-то? Помимо… сказок о Пожирателе?
Она отодвинула рукав, скрывая синяк.
— Сказки, майор? — Она достала из ящика потрёпанный фолиант в кожаном переплёте с выцветшим тиснением. — Хроники Монастыря Святого Архистратига. XVII век. — Открыла на закладке. Там был рисунок — тот самый символ, что был на Камне-Печати. А рядом — текст на латыни и старославянском: — Et abyssus vocavit abyssum… — И бездна взывала к Бездне… Здесь описано то же самое. Закрытые Врата. Камень-Страж. И то, что спит за ним. Они называли это… Пожиратель Миров. Mundorum Vorax. Сущность из Истока Хаоса. Пробуждённая «порезом на Лике Мира» и «кровью Стража». Предупреждение гласит: Non excitare draco dormiente… — Не буди спящего дракона, ибо пламя твоего разума лишь масло для его тьмы.
Петренко молча рассматривал рисунок. Древний, корявый, но безошибочно узнаваемый символ. Затем он посмотрел вниз, на пульсирующую багровым светом Криокамеру.
— И как предлагают ваши монахи… запечатать этого «дракона» обратно?
— Они не знали, — тихо сказала Лидия. — Они лишь молились. И избегали места. Они пишут… что Пожиратель растёт на страхе. На попытках понять его. На… энергии, которую мы здесь тратим. Он питается распадом. Энтропией. Безумием. — Она посмотрела на Деклина, который яростно что-то чертил на планшете, и на Волкова, гипнотизирующего паттерн на экране. — Мы не запечатываем его, майор. Мы кормим.
Петренко ничего не ответил. Он лишь медленно провёл рукой по лицу, словно стирая невидимую грязь. Его взгляд стал отстранённым, устремлённым в багровую бездну за стеклом.
— Любой ценой, Семёнова, — прошептал он так тихо, что услышала только она. — Приказ. Оружие превосходства. Любой. Ценой.
В его голосе не было веры. Был лишь фатализм солдата, видящего минное поле, через которое ему приказано идти.
Напряжение в объекте достигло точки кипения. Нервные срывы стали обычным делом. Молодой лаборант из биологического отдела (формально изучавшего влияние аномалии на плесень) разбил все пробирки в лаборатории, крича, что «оно ползает под кожей». Двух солдат сняли с поста после того, как они открыли беспорядочную стрельбу по теням в вентиляционной шахте. Даже суровый сержант Козлов стал мрачнее тучи и резал глазами каждого, кто подходил к майору ближе, чем на три шага.
Исчезновения продолжались. На этот раз пропал инженер-электрик, проверявший кабели в техническом тоннеле на уровне минус пять. Нашли только его инструментальный пояс. Металлические части — отвёртки, плоскогубцы — были искривлены неестественным образом, словно их размяли гигантские пальцы из пластилина, а рукоятки… оплавлены в причудливые стекловидные наплывы. Запах гниющей пустоты в тоннеле стоял неделями.
Деклин игнорировал всё. Он нашёл свой Грааль — паттерн «Тета». Он пронизывал всё. Он был в шумах, в снах, в самой структуре искажений вокруг Раны. Деклин видел в нём код. Код к управлению. Ключ к энергии Пожирателя. Он рисовал схемы установки, которая не просто будет снимать энергию, а резонировать с паттерном, усиливая связь, устанавливая контроль. Он назвал это «Фаза Θ-Омега». Финальная фаза. Фаза победы.
Его презентация Петренко была шедевром безумия и науки. Графики, формулы, проекции мощности, способной осветить весь Союз. Он говорил о прорыве, о триумфе, о вечной славе. Он не видел, как Петренко бледнеет. Не видел, как Козлов незаметно положил руку на пистолет. Не видел ужаса в глазах Лидии и гипнотического блеска в глазах Волкова.
Петренко слушал молча. Давление из Москвы достигло критического уровня. Угрозы сменились прямыми приказами о ликвидации проекта и всех причастных в случае провала. Он видел пропасть. Но приказ… Приказ был его богом. Его крестом. Его проклятием.
— Риск? — спросил он одним словом, когда Деклин закончил.
— Высокий, — честно признал Деклин. Его глаза горели. — Но потенциал… невероятен, майор. Это шанс. Единственный шанс. Или мы становимся хозяевами этой силы… или…
Он не договорил.
Или оно станет хозяином нас.
Петренко долго смотрел на пульсирующую Криокамеру. На багровый свет, лизавший бронированное стекло. Он видел в нём отсвет ада. Или будущее. Не имело значения.
— Готовьтесь, — сказал он глухо. — Завтра. «Фаза Тета - Омега». Да поможет нам Бог… если Он ещё слышит отсюда.
Ночь перед Катастрофой.
Объект Θ никогда не спал по-настоящему. Но эта ночь была особенной. Тишина в коридорах была гулкой, натянутой, как струна перед разрывом. Воздух — тяжёлым и пахнущим озоном и страхом. Лидия Семёнова не могла уснуть. Образы Пожирателя Миров из хроник смешивались с холодными цифрами паттерна Θ, с лицом Деклина, искажённым фанатизмом, с пульсирующей багровой Раной. Её душил ужас. Предчувствие неминуемого конца.
Она вышла из своей камеры-одиночки (Петренко после инцидента с плесенью расселил всех по возможности). Брела по полутёмным, бесконечно длинным коридорам. Бетонные стены, окрашенные в унылый салатовый цвет, казались стенами склепа. Её шаги гулко отдавались в тишине. Она не знала, куда идёт. Просто двигалась, пытаясь убежать от кошмара в голове.
В глухом тупике служебного коридора, далеко от постов, где только гудение вентиляции нарушало тишину, она наткнулась на него. Майор Петренко. Он стоял, прислонившись к холодной бетонной стене, курил. Дым сигареты «Казбек» стелился сизой вуалью в свете одинокой, тусклой аварийной лампы. Он не услышал её шагов. Его лицо, освещённое снизу, было измождённым. Все маски командира, прагматика, солдата — спали. Осталась только пустота и невероятная усталость. Он смотрел в стену, но видел, очевидно, что-то совсем другое. Ад, который сам помогал создать.
Лидия замерла. Они не общались с того вечера у склада. Только взгляды. Краткие доклады. Платок… она всё ещё хранила его. Комок грубой ткани в кармане телогрейки.
Она не думала. Действовала на инстинкте. На потребности не быть одной в этом предсмертном одиночестве. Её голос прозвучал тихо, хрипло, почти беззвучно, как эхо из другого мира:
— Мы все умрём здесь, да?
Петренко вздрогнул, резко обернулся. Сигарета чуть не выпала из пальцев. Его глаза, привыкшие командовать и запугивать, были широко раскрыты, в них мелькнул испуг, затем — узнавание. И та же самая бездонная усталость.
— Приказ есть приказ, — ответил он глухо, автоматически. — Контроль должен быть установлен.
Но в его голосе не было ни капли прежней уверенности или фанатизма. Только смертельная усталость и обречённость. Как у человека, идущего на эшафот.
Лидия сделала шаг вперёд. Не к нему. К единственной твёрдой точке в этом распадающемся мире. К единственному человеку, который знал весь ужас её знаний, её страха, её предчувствий. Не как любовник. Как сообщник в преступлении против реальности. Она протянула руку и коснулась его рукава кителя. Легко. Неуверенно. Жест был неожиданным для них обоих.
Петренко резко взглянул на её руку, потом на её лицо. При тусклом свете он изучал её черты. Он не увидел там влюблённости или нежности. Увидел чистую, животную потребность в близости. В ощущении тепла живого тела. В доказательстве, что она ещё жива. В якоре, способном хоть на миг удержать от падения в безумие, льющееся из стен. Он сам задыхался. От чудовищной ответственности. От леденящего страха. От предчувствия завтрашнего фиаско.
Он не сказал ни слова. Молча, почти грубо, схватил её за запястье (там, где был странный синяк) и повёл за собой. Не в её камеру. В свой кабинет. Его маленькую, строгую «крепость» с картами на стене, сейфом и столом, заваленным докладами.
Он запер дверь на ключ. Звук щелчка замка в тишине прозвучал громко, как выстрел.
Сцена близости не была любовью. Не была страстью. Она была битвой. Битвой двух загнанных зверей против всепоглощающего ужаса. Взаимным спасением утопающих, хватающихся друг за друга в последней отчаянной попытке ощутить жизнь перед лицом небытия. Минимум слов — только прерывистое дыхание, сдавленные стоны, не от удовольствия, а от отчаяния. Прикосновения были якорями в уплывающей реальности — грубые руки Петренко, впивающиеся в её кожу, её пальцы, цепляющиеся за его спину, как за последнюю надежду. Одежда срывалась, не снималась. Акцент был на ощущении Лидии: жёсткая ткань кителя под пальцами, запах табака и пота, его мускулы, напряжённые под её ладонями. На миг, под его тяжестью, под напором его грубой силы, она почувствовала не иллюзию безопасности, а защищённость. Его тело было барьером, стеной, пусть хрупкой, от безумия, сочившегося из бетонных стен объекта. Это был глоток воздуха. Глоток человечности перед погружением в пучину. Физическое доказательство существования в мире, где всё остальное распадалось…
Утро пришло слишком быстро. Серый, безрадостный свет пробивался через узкое окно кабинета, зарешеченное снаружи. Они одевались молча, быстро, избегая взглядов. Никаких нежностей. Никаких объятий. Петренко поправлял китель, застёгивал воротник. Его лицо снова закрылось привычной маской командира — непроницаемой и жёсткой. Он даже не посмотрел на неё, когда бросил, глядя в стену:
— Об этом. Ни слова. Никогда.
Лидия молча кивнула, отводя взгляд. Её щёки горели от стыда и… облегчения? Их молчание было договором о забвении. Забвении этого акта отчаяния, этой слабости в сердце ада. Он повернулся к двери, его рука легла на ручку.
— Держитесь, геолог. Ещё не конец, — сказал он, уже почти выходя.
Но теперь эти слова звучали не поддержкой, а приговором. Холодным и безнадёжным.
Он вышел. Лидия осталась одна в его кабинете, пахнущем табаком, потом и… им. Они расходились не любовниками. Даже не друзьями. Они расходились как обречённые союзники, случайно разделившие нечто глубоко личное, интимное и постыдное в преддверии гибели, но не ставшие парой. Только два островка тепла, уже поглощаемые ледяным морем.
Через час, на утреннем оперативном совещании в Главном Зале, Деклин, с трясущимися руками и горящими безумием глазами, объявил:
— Подготовка к «Фазе Тета - Омега» завершена. Запуск — через три часа.
Он даже не взглянул на Лидию или Петренко. Он смотрел только на Криокамеру. На свою Рану. На свою погибель.
Петренко, стоявший как всегда прямо, лицо — каменная маска, лишь кивнул. Его глаза были пусты. В них не было ничего. Ни страха, ни надежды. Только пустота солдата, идущего выполнять последний приказ.
Продолжение в пятницу!
#ПроектТета #Хаономосфера #АлексДипси #РанаХаоса #НаучныйХоррор #Фантастика #триллер #космическийхоррор #литература
#авторскийпроект #книги #чтение #НФ #РоссийскиеАвторы #Дзен
#НовоеНаДзене
Эта книга уже вышла в свет!
Если Вам не терпится узнать продолжение, читайте книгу полностью ЗДЕСЬ
Буду очень рад Вашим отзывам!