Зима сдавалась неохотно. Мартовское солнце, уже яркое, но холодное, как взгляд волка, лишь притворялось теплым.
Оно плавило снег на южных склонах, обнажая бурую прошлогоднюю траву и черные камни. Но над рекой Еринат, в глубоком ущелье, где тень лежала плотными синими сугробами, зима еще держалась. Или делала вид .
Лыковы знали: время вышло. Последняя горсть сушеной рыбы съедена.
Мука, чудом сохраненная в берестяном туеске, – на исходе. Желудки скручивало от пустоты, а в глазах стоял зеленый туман слабости.
Проверить зимние морды. Последняя надежда.
Последние снасти, опущенные в проруби еще в феврале, до глухозимья.
Агафья шла впереди. Легче всех, знающая лёд , как свои ладони.
Ноги в самодельных лыжах-голицах скользили по насту, но под ним – не твердь, а коварная каша.
Лёд на реке весной – не белый монолит, а слоеный пирог из смертей.
Сверху – подтаявший, зернистый, пропитанный водой наст.
Под ним – потемневший, пористый, как гнилая кость, средний слой.
И внизу – еще крепкий, синеватый нижний пласт, но оторванный от берегов и готовый в любой миг рухнуть в черную, ледяную пучину.
Она шла осторожно, прощупывая путь длинным шестом из тальника. Тук. Тук. Тук.
Звук менялся с каждым шагом. Где-то – глухой, надежный стук о камень. Где-то – пугающе булькающий , словно шест пробивал крышку гроба, наполненного водой.
За ней, тяжело дыша, шел Дмитрий. На его спине – пустой берестяной кузов для надежды.
Надежды, которая с каждым шагом таяла быстрее мартовского снега.
– Не гоже, Агафья... – хрипло проговорил он, видя, как ее нога, ступив на ровный, казалось бы, участок, вдруг провалилась по щиколотку в ледяную кашу.
Вода, мутная и злая, тут же залила голицу.
– Обратно бы...
– Морды, – коротко бросила она, не оглядываясь.
Ее лицо было напряжено, брови сдвинуты. Она знала риск. Но знала и голодные глаза отца в избе, и кашель Савина, от которого не было сил отогреться.
Без рыбы – конец. Не сегодня-завтра.
Лёд или голод.
Выбор был ясен, как лезвие ножа.
Они подошли к первой махотке. Прорубь, тщательно укрытая досками и снегом, теперь представляла собой зловещую лужу на поверхности льда.
Доски плавали в черной воде. Лёд вокруг был рыхлый, серый, пронизанный трещинами, как паутина.
Агафья осторожно, на корточках, подползла к краю. Шестом попыталась подцепить веревку от морды.
Тяжело. Руки дрожали не только от холода.
Вдруг – глухой, протяжный скрежет под ногами. Весь ледяной покров качнулся, как доска на волне. Дмитрий вскрикнул, инстинктивно раскинув руки для баланса.
Агафья вжалась в лед, широко раскрыв глаза. Сердце бешено колотилось где-то в горле. Под ними что-то огромное, живое и злое, пошевелилось.
Это река проснулась. Она дышала.
И её дыхание раскалывало хрупкий панцирь.
– Назад! Ползи!– прошипел Дмитрий, уже не думая о мордах, думая только о сестре, которая могла исчезнуть в этой черной пасти за миг.
Агафья отползла, как раненый зверь, на более твердый участок. Лицо её побелело, на губах выступила капелька крови – прикусила от страха.
Они смотрели на зияющую черноту проруби. Их морда, их надежда, была там, внизу. Привязанная к веревке, которая теперь уходила в пучину под обломками подтаявшего льда. Достать её – значит снова подползти к краю пропасти. К тому скрежету. К тому движению.
– Бросить...– прохрипел Дмитрий, чувствуя, как подкашиваются ноги.
– Пойдем, Гафья. Пока живы...
Агафья не слушала. Голод притупил инстинкт самосохранения, обострив другое – яростное, отчаянное упорство.
Она видела перед глазами пустые миски, тусклый взгляд отца.
Рыба была там.
Подо льдом.
В их морде.
Всего в нескольких шагах.
Но эти шаги были по предательскому хрусталю, готовому разверзнуться.
Она сняла рукавицы. Острым ножом из обломка косы, который всегда был у нее за поясом, начала резать лёд.
Не у проруби, нет.
Метрах в двух, где наст был чуть толще, а звук шеста – чуть увереннее.
Методично, яростно, сжимая рукоять закоченевшими пальцами, она вырубала новую, маленькую лунку. Лед крошился, обнажая черную воду. Дмитрий, поняв, молча присоединился, работая своим ножом.
Каждый удар отдавался болью в запястьях. Ледяная крошка летела в лицо, таяла и тут же замерзала на ресницах.
Новая лунка готова. Агафья легла на живот, растянувшись по холодной, мокрой поверхности, и запустила в черную воду длинный шест с самодельным крюком на конце. Вода обжигала кожу как огонь.
Она водила шестом туда-сюда, нащупывая веревку от их морды, потерянной у первой проруби. Минуты тянулись, как часы.
Дмитрий стоял над ней, готовый в любой миг схватить за ноги и оттащить, чувствуя, как лед под ними снова тихо стонет.
– Есть! – выдохнула Агафья, еле слышно.
Лицо её исказилось от напряжения. Она подцепляла, тянула. Шест изгибался. Из новой лунки показалась старая, знакомая веревка!
Мокрая, облепленная льдинками. Они тянули её вместе, медленно, боясь порвать.
И вот – из черной воды показались ивовые прутья морды. А внутри... Три серебристых хариуса!
Живые, трепещущие! Улов, смехотворный в иное время, сейчас казался сокровищем.
Но радость была горькой. Пока они вытягивали морду, лед вокруг старой проруби с громким, жутким хлюпом окончательно провалился. Черная вода поглотила доски, снег, открыв зияющий провал, от которого веяло ледяным дыханием смерти.
Они стояли, держа драгоценную морду с рыбой, и смотрели на эту пасть.
Всего несколько минут назад Агафья была там.
Рыба в кузове. Снасть на плече. Обратный путь был еще страшнее. Каждый шаг – испытание.
Каждый скрип льда – предсмертный стон. Они шли не по льду, а по тонкой кожице над бездной.
Солнце, пригревавшее теперь по-настоящему, было не другом, а предателем, ускоряющим гибель. Они шли молча, плечом к плечу, чувствуя, как хрупкая твердь дышит и колышется под ногами.
Дом виделся не просто избой, а ковчегом в этом бушующем море тающего хрусталя и черной воды.
Дойдя до берега, где камни были уже свободны от снега, они не сразу двинулись к заимке. Обернулись. Река, еще вчера казавшаяся смиренной дорогой изо льда, теперь клокотала в промоинах, обнажая клыки черных водоворотов.
Их следы на льду были последними. Завтра здесь пойдет большая вода. И любой, кто ступит на этот предательский хрусталь, станет жертвой весны.
Агафья перекрестилась, глядя на реку.
Не в благодарность.
В предостережение.
Они выиграли сегодня. Вырвали у смерти три рыбины и свои жизни.
Но река напомнила: ее щедрость – не милость.
Это договор, скрепленный не клятвой, а льдинкой, тающей на весеннем солнце.
И нарушить его можно лишь раз. Цена – жизнь.