Маша! Что за шум в ванной? Кто разрешил лить воду в одиннадцать вечера? — голос Тамары Ивановны гремел из коридора.
Маша, стоя под теплыми струями душа, вздрогнула. Пена от шампуня попала в глаза, вызывая жжение. Она торопливо выключила воду.
Дверь в ванную распахнулась без стука. Свекровь стояла на пороге в старом голубом халате, губы сжаты в тонкую линию, взгляд холодный, как зимний ветер.
— Тамара Ивановна, я старалась тихо, — пробормотала Маша, вытирая воду с лица. Капли стекали с волос на плечи.
— Тихо или не тихо, а соседям спать пора! У меня в доме должен быть порядок! — отрезала свекровь, развернулась на потертых тапочках и ушла, оставив за собой легкий запах цветочного одеколона.
Маша закуталась в мягкое полотенце и взглянула на часы над раковиной. Десять сорок вечера. В своей квартире она могла принимать душ в любое время — хоть в полночь, хоть на рассвете. Но теперь, после потопа у соседей, их жилье превратилось в сырой, пахнущий плесенью угол. Стены потемнели, полы разбухли — жить там было невозможно.
— Что там? — спросил Павел, оторвавшись от ноутбука. Его глаза покраснели от долгих часов за кодом.
— Твоя мама недовольна, что я моюсь после десяти, — вздохнула Маша, входя в комнату. — И врывается без стука.
— Маш, ну она привыкла к строгому расписанию. В ее возрасте…
— Паша, мне двадцать восемь! Я сама могу решать, когда мне мыться! — голос Маши дрогнул от раздражения.
Павел отвел взгляд к экрану. Каждый раз, когда речь заходила о его матери, он становился тише, будто боялся сказать лишнее.
— Потерпи. Скоро вернемся в свою квартиру, — тихо добавил он.
Маша легла на кровать, уставившись в потолок с пятнами от старой протечки. «Скоро» тянулось уже пятый месяц, как липкая лента.
Каждое утро начиналось с указаний Тамары Ивановны: завтрак ровно в семь тридцать, посуду мыть сразу и вытирать до блеска, телевизор включать на минимальной громкости. Вечером — тишина после десяти, чтобы «не тревожить дом». Маша чувствовала себя не в гостях, а в казарме под надзором строгого командира.
— Сколько мы накопили? — спросила она, разглядывая трещину на потолке, похожую на реку.
— Пятьдесят две тысячи, — ответил Павел.
Маша прикинула в уме: для ремонта нужно минимум сто пятьдесят тысяч. При их доходах — еще полгода строгой экономии.
Утром Тамара Ивановна устроила скандал из-за йогурта.
— Это что за гадость? — она брезгливо ткнула ложкой в баночку. — Я же ясно сказала: бери только «Даниссимо»!
— Тамара Ивановна, этот йогурт свежий, просто другой марки, — попыталась объяснить Маша.
— Не спорь со мной! В моем доме — мои правила! Кто платит за свет и воду, тот и решает! — отрезала свекровь.
Маша стиснула зубы. Этот йогурт стоил на десять рублей дешевле. Каждая сэкономленная копейка приближала их к своей квартире.
— Мам, не шуми, — устало вмешался Павел, намазывая джем на тост. — Маша не нарочно.
— Не смей ее защищать! — свекровь сверкнула глазами. — Пусть учится жить по-человечески, а не как попало!
После завтрака Павел тихо пробормотал:
— Она просто за нас переживает. Хочет, чтобы все было по уму.
— По уму? — Маша едва сдерживала гнев. — Вчера она отчитала меня за покупку темных носков! Сказала, что это вульгарно!
— Ну, ты же знаешь, она… придирается, — Павел покраснел и уткнулся в телефон.
Маша поняла: спорить бесполезно. Он никогда не пойдет против матери. Никогда.
К концу шестого месяца они накопили девяносто тысяч. Маша уже представляла, как красит стены в своей квартире, выбирает новый ламинат. Но тут судьба подбросила новый сюрприз.
— Паша, у меня чуть сердце не остановилось! — Тамара Ивановна влетела в комнату, размахивая мятой бумажкой из поликлиники. Ее лицо было перекошено от паники. — Врач сказал: срочно в кардиоцентр! Нужны деньги на обследование!
Павел побледнел и вскочил:
— Мам, что случилось? Где болит?
— Сердце колет, перебои! Кардиограмма — просто ужас! — свекровь прижала руку к груди, всхлипывая. — Нужно сто тысяч на полное обследование в частной клинике! Иначе мне конец!
— А в обычной поликлинике нельзя? — осторожно спросила Маша.
— Ты что, хочешь, чтобы я умерла в очереди? — Тамара Ивановна посмотрела на нее с такой обидой, что Маша почувствовала себя виноватой. — Сын родной от матери отворачивается ради чужой женщины!
Маша смотрела, как Павел теряет уверенность под напором матери. Его лицо бледнело, а голос становился тише с каждой минутой спора.
Через полчаса их накопления — девяносто тысяч рублей — оказались на банковской карте Тамары Ивановны.
— Это ненадолго, — шептал Павел глубокой ночью, когда свекровь уснула. — Как только мама поправится, она вернет деньги.
Маша промолчала, глядя в потолок. Она знала: этих денег они больше не увидят.
В ту ночь она решила, что пора брать все в свои руки, не оглядываясь на мужа и его мать.
Следующие два месяца Маша экономила на всем: покупала продукты на распродажах, отказалась от кофе в кафе, ходила пешком вместо маршруток. В кошельке росла пачка купюр. Павлу она говорила, что тратит на мелочи для себя.
Вечером, в середине седьмого месяца, Маша объявила за ужином:
— Тамара Ивановна, завтра мы с Пашей переезжаем обратно в нашу квартиру.
В комнате повисла тишина. Павел замер с ложкой супа у рта, закашлялся, пролив немного на стол.
— Переезжаете? — Тамара Ивановна побледнела, будто услышала страшную новость. — У вас же нет денег! Я забрала все на обследование!
— Деньги есть. На первое время хватит, — спокойно ответила Маша.
— А ремонт? Там же сырость, стены в плесени, полы разваливаются!
— Справимся. Главное — жить так, как нам удобно, без чужих указаний.
Тамара Ивановна вскочила, чуть не уронив тарелку:
— Наглая девчонка! Я полгода вас кормила, дала крышу над головой, а ты так со мной?
— Мы благодарны за помощь, — начала Маша, но свекровь перебила:
— Молчи! — она повернулась к сыну, глаза горели гневом. — Паша, ты слышишь? Она твою мать в грязи топчет!
Павел сидел, опустив голову, переводя взгляд с матери на жену, словно не знал, чую сторону принять.
— Мам, мы просто хотим жить самостоятельно, — пробормотал он.
— Значит, ты за нее? Против родной матери, которая тебя вырастила? — голос Тамары Ивановны задрожал. — Уходите! И забудьте обо мне!
Утром они грузили вещи в машину. Тамара Ивановна закрылась в своей комнате и не вышла даже попрощаться.
— Может, не стоит уезжать? — шептал Павел, таская коробки. — Мама одна, ей тяжело…
— Паша, — Маша взяла его за руку. — Мы не можем вечно жить по ее правилам. Это не жизнь, а выживание.
Их квартира встретила их запахом сырости и скрипящими полами. Обои свисали лохмотьями, но Маша чувствовала облегчение: никто не запрещал включать свет после десяти или покупать «не тот» йогурт.
Через неделю Павел пытался дозвониться до матери. Тамара Ивановна сбрасывала звонки, не дав им даже соединиться.
— Она сильно переживает, — сообщила соседка Люба с первого этажа. — Говорит, сын ее бросил ради жены.
Теперь они встречались в сквере у дома. Тамара Ивановна приходила с каменным лицом, сидела молча и уходила, не сказав ни слова.
— Мам, ну сколько можно молчать? — спрашивал Павел на очередной встрече, чуть не умоляя.
— Вернетесь ко мне — тогда поговорим, — отвечала она, отворачиваясь от Маши.
Поздним вечером, лежа на старом матрасе в своей квартире, Маша слушала, как капает вода из крана в ванной. Павел ворочался рядом, вздыхая.
— Жалеешь, что уехали? — спросила она тихо.
— О чем именно?
— Что покинули мамин уютный дом.
Он помолчал, потом обнял ее:
— Нет, не жалею. Просто привыкаю к тому, что мы сами решаем, как жить. Без оглядки на других.