— Ужин на плите, я пошла жить к маме, — сказала она и хлопнула дверью.
Марат остался стоять в коридоре с ключами в руке. Запах тушёной капусты с мясом шёл из кухни, но он не пошёл туда. Сел на пуфик, прислонился спиной к стене и уставился в пол. Сверху с вешалки свисал её красный шарф — она часто забывала его осенью. Или не забывала, а оставляла специально, чтобы было к чему вернуться.
— Ну и иди, — сказал он в пустоту, но голос его прозвучал глухо и неуверенно.
Квартира словно сжалась — стены, казалось, придвинулись ближе. Всё, чего он так хотел — тишины, порядка, без лишних слов и сцен — теперь обернулось тишиной, от которой ломило уши.
Он не знал, что она всё же не ушла сразу к маме, а спустилась на лавочку у подъезда и сидела там, кутаясь в куртку, пока не стемнело. Думала. Думала о Марате, о себе, о том, как так вышло, что обычные слова стали острыми, а молчание — тяжёлым, как бетон.
— Тёть Лид, — сказала она, когда к лавочке подошла соседка, старенькая, с палочкой. — А вы с мужем когда-нибудь расходились?
— С отцом Витьки, что ли? — переспросила та и, не дожидаясь ответа, села рядом. — Да раза три. Один раз серьёзно. Чемоданы в руках, дверь нараспашку, а он мне: «Иди, только тапки оставь, мои они». Вот сижу и думаю — а надо было уйти. А не ушла. И счастлива была, знаешь. Так и жили. Ругались, мирились. А как умер — будто кусок из меня вырвали. Словами не передать.
— Угу, — только и выдохнула она, не зная, радоваться ей этим словам или плакать.
В квартире Марат всё же встал, прошёл на кухню. Открыл крышку кастрюли — капуста уже подгорела снизу, но пахла по-домашнему. Поставил на маленький огонь, вытащил из хлебницы батон, нарезал. Всё делал на автомате, не чувствуя ни голода, ни вкуса. Потом, уронив вилку, громко выругался и с размаху ударил кулаком по столу.
— Ну что тебе не так?! — сказал он уже не в пространство, а прямо в её сторону, как будто она стояла перед ним. — Что?
Женя пришла к матери под вечер, когда та уже сидела на диване с вышивкой, в очках и в стареньком халате.
— Ой, что случилось? — спросила мать, даже не откладывая иголку.
— Мам, можно я поживу у тебя немного?
— С Маратом поругались? — Мать всё поняла по виду дочери. — Конечно можно. Проходи, котлеты есть.
Женя скинула обувь, повесила куртку и, проходя мимо кухни, заметила, что всё на месте, ничего не изменилось: белая скатерть, чайник греется на плите, пахнет жареным луком и чем-то пряным — то ли кориандром, то ли маминым терпением.
— Мам, я устала. Он меня не слышит. Я говорю, что мне плохо, а он — «что ты ноешь». Говорю, что хочу тепла, а он включает вентилятор, понимаешь?
— Понимаю. Ты полежи, Жень. Я тебе чай налью, с лимоном.
Она лежала на старом диване, укрывшись маминым пледом, и слушала, как та хлопочет по кухне. Была тишина. Та самая, о которой мечтала. Но в этой тишине не было сердца. Ни её, ни Марата.
На следующее утро он позвонил.
— Ты где?
— У мамы.
— Понятно.
— Всё?
— Нет. Ты придёшь?
— Не знаю. Мне сейчас так спокойно.
— А мне нет, — сказал он после долгой паузы и повесил трубку.
Женя сидела в маминых тапках на подоконнике и наблюдала за улицей. Мимо шли мамы с детьми, старики, школьники, собачники. У каждого свой маршрут, свои заботы. Она достала телефон и пролистала фотографии: вот Марат жарит рыбу — на кухне в трусах и в фартуке; вот они на даче, он стрижет кусты, а она смеётся, спрятавшись за шезлонгом. Она выключила телефон и крепко его сжала.
— Мам, а у тебя с папой было так, чтобы прям всё — и не хочешь больше жить вместе?
— Было. Только когда ты родилась, он изменился. Стал мягче. А до этого — чуть не ушла.
— Почему осталась?
— Потому что любила. Потому что он всё равно был мой. Даже когда злился, даже когда не понимал. Потому что другого мне не надо было. И знаешь, что ещё? Я тоже не всегда была права. Потом поняла.
Марат тем временем мыл полы. Первый раз за последние полгода. Вытащил все кастрюли, перемыл, даже холодильник протёр. Нашёл в шкафу её любимую кружку с зайцем — ту, из которой она всегда пила чай. Поставил на стол. Потом лёг на диван, усталый, и закрыл глаза.
Снилась Женя. Она сидела на кухне, в старом свитере, ноги на табуретке, волосы растрёпаны. Смеётся.
Проснулся — пусто.
Он не звонил больше. Она — тоже. Упрямство росло, как стена между ними.
Но однажды Жене приснился сон — будто она возвращается домой, а Марат встречает её у двери с пельменями в руках и говорит: «Не уходи больше, я сам никуда не пойду». Проснулась с комком в горле.
— Мам, я, наверное, пойду домой.
— К нему?
— Да.
— Ну иди. Я знала, что ты вернёшься. Ты не из тех, кто хлопает дверью навсегда.
Дверь в квартиру открылась ключом. Марат сидел на кухне, ел лапшу из пачки.
— Привет, — сказала Женя, ставя сумку у стены. — Пахнет вкусно.
— Это «бомж-пакет». Вкуса там — на одно воспоминание, — усмехнулся он, но голос дрогнул.
— А у меня вареники с собой. Мамыны.
Он встал. Подошёл. Встал напротив, не зная, что сказать.
— Я не права была, — первой сказала она. — Я устала, у меня нервы сдали, и я сорвалась. Но это не повод вот так вот... хлопать дверью.
— Я тоже хорош, — сказал он. — Всё в себе держу, не говорю ничего. Думаю — и так всё видно. А тебе, может, и не видно вовсе.
— Не видно, — кивнула она. — Мне важно, чтоб говорили. Я не экстрасенс. Не понимаю, когда ты просто молчишь.
Он обнял её. Не крепко, как тогда, когда провожал в поезд, не с надрывом, а просто. Тихо. Домашне.
— Я соскучился, — сказал он. — Даже по твоим крикам, когда ты говоришь, что я опять чашку оставил возле компьютера.
— А я — по тому, как ты ворчишь, что я опять твои носки постирала не так.
Они оба улыбнулись.
— Ужин на плите, — сказала она.
— Я заметил. Спасибо, что пришла.
— Спасибо, что не убрал мой шарф с вешалки.
— Я не мог.
Вечером они ели мамины вареники, пили чай из любимых кружек и не говорили о ссоре. Просто были вместе. Иногда этого достаточно.
Женя посмотрела на Марата и подумала, что любовь — это не когда без ссор, а когда после ссор хочется вернуться. И не потому, что так надо, а потому что без него дышать трудно.
Он вдруг встал, ушёл в коридор, вернулся с красным шарфом и накинул ей на плечи.
— Зачем?
— А вдруг опять соберёшься хлопнуть дверью.
— Не хлопну, — сказала она. — Больше не хлопну.