Пока я путешествую по литературным фестивалям и танцевальным ретритам, и мне некогда писать что-то новое, решила выложить подборку коротких рассказов, с которыми прошла в финал литературного конкурса с громким (мне даже немного стыдно) названием "Золото русской литературы 2025".
Еду на фестиваль "Война и миръ" в усадьбу Льва Николаевича Толстого (не в ту, которая "Ясная поляна", в другую), чтобы слушать лекции, участвовать в семинарах и, собственно, в финале конкурса. Держите за меня кулачки :)
Цыпа Цыпович
Последнее лето перед школой я жила у бабушки и дедушки на даче. Однажды в калитку зашла какая-то тетя с коробкой из-под обуви и рассказала историю:
– Купила я, значит, двадцать цыплят. Пока готовила ужин, дочка решила их искупать. Все утопли. Один выжил. Возьмете? У вас же цыплята есть.
– Куда я его возьму? – бабушка сочувственно вытирала руки о фартук. – У меня уже взрослые. Заклюют.
В сарае действительно жили подросшие бройлерные велоцирапторы. Когда днем бабушка выпускала их погулять, все живое вокруг старалось исчезнуть, даже Козырь, овчарка, прятался в будку от пернатого ОПГ.
Женщина раскрыла коробку и поднесла к моему лицу. Цыпленок был маленький, нежно-желтый и пищаще-трогательный. Я молитвенно сложила руки и посмотрела на бабушку:
– Бабуль, ну пожа-а-а-алуйста!
Конечно, мы его взяли. Несколько дней он ел из моей тарелки, впрочем, и гадил почти в нее. Цыпленок бегал за мной по дорожкам. Играл со мной в теплице, когда шел дождь. Отзывался на имя. И разговаривал.
– Цыпа Цыпович, как считаешь, уже пора на обед?
– Цвирк пи-пи.
– Ты-то, понятно, всегда голодный. А я вот не проголодалась.
– Пи-пи цвирк.
– Ладно, пойдем. Положу тебе каши.
Я кормила его вареной пшенкой, желтком и травой. Спал он в той же обувной коробке. Я ставила ему банку с кипятком, которую обертывала фланелевой пеленкой. Засыпая, Цыпа пищал. Цвирк пи-пи. Цвирк пи-пи. Этот писк, тревожный и жалостный, мучил меня. Я брала цыпленка в ладони и держала, пока он не засыпал. Я тихонько перекладывала его в коробку, где он тут же просыпался и снова пищал.
Однажды я уложила его, и он продолжил спать. К тому времени я уже так устала от необходимости заботиться о нем, что чуть не прыгала, радуясь свободе. Я поела клубнику с грядок и крыжовник с куста. Подразнила Козыря. Поймала в вагонетке и отпустила жука-плавунца. Нарвала лебеды бройлерным родственникам Цыпы. Слазила на яблоню. Попробовала на спелость груши. Проверила куколок, из которых, оказывается, уже вылупились бабочки. В общем, переделала кучу дел. Вернулась, а Цыпа Цыпович все спит. Тогда я пошла помогать бабушке есть окрошку, а потом читала ей на память поэму «Айболит». Наконец, я не выдержала и заглянула в коробку. Бедный Цыпа Цыпович залез за банку, вытянулся и закаменел.
Я плакала несколько часов. Бабушка сперва утешала меня, потом ушла по делам. А я сделала Цыпе под яблоней могилу, похоронила, украсила холмик бусинами и фольгой. До конца лета я каждый день сидела у холмика и разговаривала с Цыпой, чтобы ему не было одному страшно в земле. Это была моя первая встреча со смертью.
Сосед
У нас в доме живет добрый дед-алкаш со старым кокер спаниелем. Дед может быть вовсе и не дед, а мужчина чуть старше меня. А коккер спаниель возможно никакой и не коккер спаниель, а помесь борзой с болонкой. Дед работает на районе дворником, часов с пяти метёт тротуар, а в девять-десять уже сидит с другими алкашами за столиком и нарезает на закусь колбасу.
Мне нравится этот дед. Когда мы встречаемся, он расплывается в такой замечательной улыбке, что мне становится радостно на душе. А собака его никогда ни на кого не лает. Вернее, не лаяла.
Около года назад у соседа завелась женщина. Я несколько раз видела их вместе в Пятерочке. Женщина как женщина, ничего примечательного. Но у соседа в жизни начались перемены. Сначала он бросил пить. Лицо его разгладилось, перестало быть набрякшим, тогда-то я и подумала, что никакой он не дед. Потом пропала собака. Наверное, умерла от старости. Потом он сам пропал. Но однажды я снова встретила его в Пятерочке, и пока его женщина замешкалась в отделе колбас, спросила его у кассы: «Что-то давно вас не видно. Куда вы пропали?». Он виновато улыбнулся и ответил, что переехал в десятый подъезд «к подруге», а свою квартиру сдал казахской паре с ребенком.
Вчера вечером я шла к метро и увидела лежащего на газоне мужчину. Он лежал, подтянув ноги к животу. У него были спущены до колен штаны, в сумерках сиял беззащитный и неуместный голый зад. Люди отводили взгляды. Я подумала, что надо помочь, остановилась и раздумывала, с чего начать, с натягивания штанов или вызова скорой. Мужик что-то почувствовал, зашевелился, сам натянул штаны, приподнялся и посмотрел. Это оказался мой сосед. Заметив меня, он выставил пере собой руки, будто хотел спрятаться.
— Вам помочь?
— Нет, нет, я сам. Дойду сам. Сам дойду, — голос был пьяный, язык заплетался.
Я шла к метро и думала, почему он снова запил? Может, от него ушла женщина? Или он грустит по собаке? Или просто любит пить и не может жить по-другому?
Конечно, женщина вряд ли может заставить мужчину бросить пить. Человек должен сам захотеть. Но ведь даже самый конченный пьяница и забулдыга время от времени думает, что надо бросить, что жизнь проходит зря…
Утром говорили об этом с мужем.
— Для таких людей жизнь проходит зря, если не пить, – сказал он.
— Почему?
— Жить скучно: работа, квартира, жена. Одно и то же. Тоска. А выпил и попадаешь в сказку, в страну Бухляндию, где на каждом шагу ждут чудеса.
— Ты как-то слишком мечтательно говоришь об этом.
Он долго и тяжело вздыхает. Я начинаю читать лекцию:
— Алкоголь вовсе не раскрашивает реальность, а обкрадывает ее, внушает человеку, что сказка возможно только от бухла. Истинная проблема — автоматизация восприятия и стереотипизация поведенческих программ. Можно же найти другой выход! Шкловский, например, считает, что искусство может это решить. Освежать восприятие можно разными способами. Спорт, танцы, прогулки, общение, наконец.
Муж кивает: «Да, да, да»… И я вижу, как стекленеют от скуки его глаза…
Огурцы
Выходные провели на даче. Что может быть лучше? Особенно если это не твоя дача, а загородный дом друзей. Дети бегали на лужайке, мужчины у мангала жарили шашлыки, женщины накрывали стол на кухне.
Мне поручили нарезать огурцы. Я думала о своем: размышляла над финалом рассказа, вертела его так и сяк, но все равно получалось, что героя придется убить. Увлекшись, нарезала много огурцов. Два оставшихся съела. Они показались мне невероятно вкусными: ароматные, хрустящие. Я такие люблю. «Ладно, — подумала я, глядя на блюдо — съедят».
Сели за стол. Налили, чокнулись, выпили. Шашлык получился сочный, запечённые баклажаны удались, и оливье домашний, а еще картошка с укропом, корейская морковка, спаржа с грибами, маринованная капуста… Огурцы, в общем, никто не ел. Мне и самой их уже не хотелось.
— А чего вы не едите огурцы? — спросила я.
Никто не обратил внимания. Под руку влезла моя младшая семилетняя дочь. (Вместе с другими детьми она должна была сидеть отдельно от взрослых. Хозяйка дачи сварила детям куриную лапшу. Но моя младшая вежливо отказалась).
— Мам, дай огурцов, — попросила она, придвигая табуретку.
— Держи, — я положила ей пару ломтиков. — Шашлык будешь?
— Нет.
Застолье стремилось к апогею. Выпили за именинника, за его родителей, за жену, за любимую футбольную команду, за детей, за бизнес, за…неудачно посаженную облепиху, чтобы она, наконец, принялась. Между тостами разговаривали о разном: про кредитование, цензуру, прожиточный минимум, бесплатную медицину, демократию (у нас и у них), снова про цензуру. Сталин, ГУЛАГ, Путин, эмиграция и патриотизм… Женщины, уставшие от политики, говорили о стирке, глажке, готовке. О рецептах масок, секретах вязания, успехах детей и разведении улиток ахатин. Мне было скучно, хотелось взять книжку и уйти куда-нибудь в сад, или в лес, или вообще на Северный полюс. Жаль только я сквозняков боюсь…
— А можно еще огурцов? — Алеся тянулась к овощной тарелке.
— Поешь хоть картошки? — сказала я.
— Нет. Хочу огурцов.
— От одних огурцов может живот заболеть.
Она пожала плечами и переложила оставшиеся огурцы на свою тарелку. Доев, выскользнула из-за стола и ушла воевать за приставку к остальным детям.
Домой ехали затемно. Вела я. Дети спали. Муж дремал, приоткрыв рот. Мысли мои блуждали от одного к другому, чаще всего останавливаясь на детях: старшей надо репетитора найти, если хотим поступать после четвертого в языковую; младшая на гимнастику просится, но далеко возить. И тут я вспомнила про огурцы. Почему Алеся их ела? Недостаток витаминов? Неожиданная любовь к овощам? Или… Меня пронзила догадка.
Когда мы вошли в заскучавшую за выходные квартиру, сняли куртки, я обняла ее:
— Ты ела огурцы из-за меня?! Потому что я предложила, но никто не ел?
Алеся посмотрела на меня своими большими распахнутыми глазами. Вдруг подбородок ее задрожал, и она обняла меня, уткнувшись лицом в грудь.
Милая моя девочка! Казалось бы, какие-то огурцы. А ребенок совершил подвиг!
Бабки
Бабки — это какие-то сверхсущества: невидимые, вездесущие и неуязвимые. Хотя они часто кажутся нелепыми в своей винтажной, непонятно из какого материала и времени, одежде, со съемной челюстью и палками для скандинавской ходьбы, нельзя недооценивать их энергию и опыт.
Они будто уже не совсем люди, а инопланетные существа, очаровательные, как паучихи, которые ткут невидимое для других полотно. Их можно встретить везде: в банке, в Пятерочке, на бачате. Они всегда куда-то целеустремленно идут, проницательно на все смотрят и видят что-то особое, своё. Какие у них могут быть цели? Может они сшивают своими передвижениями реальность?
Это я, конечно, хватила... А если серьезно, они круты уже тем, что живы. Деды этого возраста, то есть мужчины, так называемый сильный пол, в этом возрасте встречаются редко. А бабки мало того что живут насыщенно и разнообразно, они еще смерти не боятся вообще.
Стояла я тут недавно на светофоре в центре Москвы. Вечер. Холодно. Перекресток. Вернее, проспект и с него съезд. А светофор то ли сломанный, то ли не рассчитан на пешеходов, а может из вредности светится красным человечком.
Рядом со мной две бабки: одна скрюченная буквой Г, вторая — с палками.
– Пойдем, – говорит первая.
– Пошли, – отвечает вторая.
– Один раз можно.
– Разок перебежим.
И пошли. Через пару шагов скрюченная поворачивается ко мне, переступая на месте, и спрашивает:
– А ты что?
– Красный же, – говорю, – нельзя.
– За нас прячься. Машина, если поедет, сперва ее собьет, потом меня, до тебя не доедет.
– Ладно, – растерялась я, – и пошла.
И вот идем мы троицей, русской тройкой птицей. Две бабки и я. Москва. Площадь трех вокзалов. Мокрый снег. Таинственно светят фонари. И пока мы идем, ни одной машины нет даже на проспекте, а тем более ни одной на съезд. Бабки остановили время. Но едва мы перешагиваем бордюр, будто открываются шлюзы: машины несутся, как хищные рыбины, но нас уже не достать.
Я быстро пошла вперёд, потом вспомнила про своих спутниц и обернулась. Бабок не было, растворились в движущейся заснеженной темноте. Странно, подумала я, наверное в переулок свернули.
О приятном
Делала небольшую стоматологическую операцию. Хирург ковыряется у меня во рту и рассказывает своему ассистенту:
– Вот зря ты говоришь, что хирургами становятся только маньяки. Мне сначала тоже очень страшно было. А потом, смотрю, что-то вроде получается иногда. И вроде не так страшно.
А я сижу, у меня руки вспотели. Понятное дело, когда получается - не страшно. Страшно, когда не получается! И что это значит - иногда. Сколько процентов? Я в какой попаду процент? У него там сейчас получается или не очень. Вдруг у меня уже язык раздвоенный, как у змеи, и из зубов только зуб мудрости остался, и то, потому что хватило ума спрятаться. Я же не чувствую ничего. У меня такая заморозка – рот, как чужой вай фай, вроде есть, но подключиться не можешь.
Пока я так нервничала, хирург уже все сделал и начал зашивать. И долго так шил, будто вышивал крестиком свою фамилию, имя и отчество целиком.
– Мария, – говорит, – у вас такая изысканная слизистая. Приходится шить очень мелкими стежками.
Мне стало приятно. Захотелось даже сказать что-то типа: "О ла-ла, доктор, осторожнее, у меня же и другие слизистые есть". Жаль, рот был занят, хирург в него как раз засунул все пальцы.
Он дошил, нитку отрезал и любуется:
– Хорошо получилось. Красиво. Мария, вы рады? Вы там дышите, Мария?
А у меня и правда дыхание перехватило, и слезы почему-то потекли. От восторга, наверно.
После меня в кабинет заходил мужик. И у него было такое лицо, будто в прошлый раз у хирурга не получилось. Мужик как раз на повторный прием, швы снимать. Интересно, какая у него слизистая? И что у него во рту вышил доктор? Надеюсь, котика. Котики же снимают стресс.
Сумасшедшие в метро
В вагон метро вошёл мужчина. С виду обычный программист, мятая бежевая ветровка, бесформенные брюки, свитер в катышках и немытые волосы. В позе мужчины была асимметрия, казалось, он вот-вот упадет. Он стоял лицом к двери, привалившись к боковому поручню, и говорил со своим отражением:
— Понедельник. На работу. Надо работать. А если я не хочу? Не поеду? Что мне за это будет? Работать надо! На работу! Рабочий день! А я не буду! Что ты мне сделаешь? А? Ничего!
Люди отодвигались от странного человека. И хотя он выражал мысли большинства, форма выражения чем-то неприятно задевала окружающих, особенно тех, кто в этот летний понедельник действительно был вынужден ехать на работу.
Через две остановки в вагон вошла невысокая женщина средних лет, в юбке из черной тюли (вдоль подола и по бокам шли крупные, сделанные белыми нитками, стежки), на голове — колтуны, на ногах — синие колготки. Она прижимала к груди сумку и, тревожно озираясь, отыскивала, куда сесть. Молодой парень встал, уступая ей место. Женщина села, опустила руки в сумку и двигала ими внутри, будто вязала. Пытаясь скрыть от других свое занятие, она низко склонилась над сумкой. На нее, впрочем, никто не смотрел. Одна я, стоя рядом, не сдержалась и заглянула. В сумке сидел настоящий желтый цыплёнок, которого женщина ласково гладила по голове. Цыпленок беспокойно попискивал, но шум метро заглушал его жалостливую тревожность.
Между тем, странный программист, каким-то безошибочным чутьем угадывая в женщине существо, близкое по духу, обернулся и посмотрел прямо на нее. Передвигаясь мелкими приставными шагами и покачиваясь, как канатоходец над пропастью, он приблизился к ней, наклонился и сказал в самое ухо:
— Мне надо на работу.
Она испуганно отпрянула и прикрыла сумку руками.
— Я на работу еду. Мне надо работать, — доверительно повторил он.
Она стала озираться, пытаясь найти у окружающих сочувствие или хоть какое-то объяснение. Все старательно отворачивались, показывая, что им все равно. Поняв, что другим плевать, она несмело посмотрела на мужчину и ответила:
— Я ребёнка везу в детский сад.
— А я еду на работу.
— А я ребенка везу в детский сад, — она раскрыла ладони и показала цыпленка. Лицо «программиста» расплылось в улыбке, он умиленно покачал головой, как бы говоря: «ах, какой чудесный у вас ребенок!» Она, ободренная его реакцией, подвинулась, приглашая мужчину и тесня деловую даму рядом с собой. Последней даже пришлось встать, и она разгневанно дула губы, и так неестественно надутые косметической процедурой.
Свихнувшийся программист и дама с цыпленком разговаривали друг с другом несколько остановок. Я не слышала, о чем они говорили, но лица их были доверчивы и воодушевлены.
На Октябрьской они вышли, взявшись за руки. Программист видимо по-прежнему шел на работу, а дама с цыпленком вела ребенка в детский сад.
Я шла за ними и думала: «Удивительно, но два безумия только что нашли друг друга в этом сумасшедшем городе».
Где-то в переходе печально наигрывал саксофон.