ГЛАВА-7
ВАЛЯТЬ ВАЛЕНКИ
Под самый престольный праздник – Покров приехал к Боровковым в гости на побывку из Тулы Андрей. Радовались всей семьёй – ведь как устроился старший сыночек на оружейный-то завод, так целых семь лет не появлялся на пороге отчего дома. Не видела родня и Андреева первенца – Петрушу, коему накануне приезда уж шесть годиков исполнилось. Вот заодно и внучка показать отцу с матерью привёз. Защемило сердце у Петра Сергеевича, как увидел Петрушу – в его Боровковскую породу пошел малец. Ну, а когда узнали родители, что, хотя сын побудет только два дня – понятное дело: отлучек у мастеровых на казённых заводах долгих не бывает, но за то - внук останется у них на зиму аж до Рождества, теплом растеклась в их душах нечаянная радость, согревая немолодую уже кровь.
Быстро пролетело время сынова гостеванья. Отпраздновали, как полагается, долгожданную встречу за семейным столом, позвав братьев - Егора с Никитой, кои к сему времени тоже обдетились и, поставив свои дома на краю деревни, жили на особицу; проведал Андрей друзей; съездил с отцом навестить вышедшую замуж и переехавшую к мужу в неблизкую Чебушовку сестру Нюру и настала пора уж прощаться.
Провожали Андрея вместе с задержавшейся в нынешнем году осенью, коей уж давно пора было уступить полноправство зиме, дабы та одела землю в белое, прикрыла её - беззащитную зимним платьем, но, отчего то, не спешившей передавать бразды правления своей суровой сестрице, а напротив желавшей напоследок приласкать тульские холмы прикосновениями последнего едва осязаемого тепла. Однако, прошла ночь, настало утро, и проснувшиеся люди увидели в окошки, что одолела всё же зима осень, успела уж обрядить дома, усадьбы, деревья, речные берега в белые с искрой наряды.
Александра Кузьминична, первой увидевшая за окном ожидаемую конечно, но так стремительно – за одну ночь нарисованную картину, всплеснула от удивления руками и, обращаясь к мужу, воскликнула: «Батюшки святы, да ты глянь-кось чего деется-то! Зима на дворе! А Петруша-то ведь в ботиночках приехал! А уж мороз! Одежонку-то зимнюю Андрей захватил ему, а обувку нет! В чём же малый наш ходить-то будет? Ты вот что, старый: поезжай же нынче с им к валяльщику – валеночки Петюньке сваляем»
- Твоя правда, мать! Беспременно нынче же надоть съездить в Арсеньевку к Филипу Зыкову. Шерсти у нас с тобой было припасено вроде изрядно – должна быть ещё в достатке, ай как?
- Да хватит, хватит! Не сумлевайся. Остригли мы в конце августа, помнится, три овцы, а на пряжу у меня ушло тольки чуток по–боле половины настрига. Так, что неча мешкать, буди внука. Самовар вон скоро поспеет, попейте чаю с пирогами, и в дорогу по первопутку с Богом, а я пойду покуда шерсть найду да в сани отнесу.
…Почаёвничали дед с внуком вволю: чай сладок и душист, пироги знатны и сытны с тушеной квашенной капустой, с верчёной требухой, а ещё с мятой варёной картошкой, обильно сдобренной обжаренным до золотистости репчатым луком. Вкусно!
- Ну, что, Петруша, досыта наелся бабушкиных пирогов-то? Поди, таких дома-то в Туле мамка не печёт?
- Наелся, дедушка, а пирожки у бабули правда дюже хорошие. Спасибо, бабулечка.
- На здоровье, внучек!
- Деда, а Арсеньевка эта далеко?
- Арсеньевка-то, нет не шибко, а лошадка у нас с тобой будет резвая – быстро по снежку довезёт. Ну, я пошел запрягать, а ты, бабушка, подсоби внуку одеться потеплей и выходите во двор.
…Вышел вместе с бабушкой во двор Петруша, а там дедушка красивую чёрную лошадку в сани запрягает, а сани то не простые - не розвальни, а с сиденьем со спинкой позади и с облучком спереди, похожие на те, какие видел мальчик на городских улицах. В санях сено душистое разложено: на полу, на облучке, но более всего на сиденье. Усадил дед внука в сани; ноги, в ботиночки обутые, и грудь мальца овчинным тулупчиком прикрыл; сел на облучок и, слегка дёрнув вожжами, тронул, медленным лошадиным шагом выезжая со двора на улицу. Александра Кузьминична, перекрестив в спины отъезжавших седоков, закрыла за ними ворота.
- Деда, а как лошадку зовут? – спросил дотоле молчавший внучок.
- Вороной – отвечает дед.
- А почему вороной? Ворона же птица.
- А потому, Петенька, что у ей - у лошади масть такая – вороная. Вишь, она и сама чёрная, как сажа, и хвост и грива тоже чёрные. Вот, стало быть, вороная масть и есть.
Резвая Ворона легко влекла за собой сани, отмеряя версту за верстой широкой ходкой рысью, а из-под её копыт то и дело в сани залетали комки снега, иногда совсем не больно шлёпались о лица седоков и сейчас же таяли, оставляя на них прохладный влажный след. Светило зимнее неяркое солнце; поскрипывали санные полозья, приятно для слуха сочетаясь с мерным конским топотом; сено исходило насыщенным чуть – чуть кружащим голову уютно-домашним духом и сердце городского мальчишки наполнялось необыкновенным чувством, назвать кое он, по малолетству, не мог. И лишь в будущей взрослой жизни, вспоминая это своё первое зимнее путешествие, Пётр Андреевич Боровков нашел определение давнему детскому чувству – восторг и счастье.
Вскоре, как показалось Петруше, подъехали к какой – то деревне. «А вот и Арсеньевка. Не замёрз?» - Спросил Пётр Сергеевич.
- Не-а! – Отвечает внук - Ногам только чуток зябко.
- Ну, ничо. Вот мы уж и на месте. Тпру-у-у.
Дед натянул вожжи, и Ворона остановилась у третьего от края деревни дома.
- Вылезай - ка, Петенька, разомнись, покуда я тут лошадкой займуся.
Петруша откинул в сторону тулупчик, выбрался из саней и стал подпрыгивать то на одной, то на другой ноге, с интересом наблюдая за дедушкой; а тот подошел к Вороне спереди, привязал вожжами к заборному столбу, выпростал её пасть от удил, принёс из саней большую охапку сена и положил его перед лошадиными ногами.
- Ну, теперича пойдём валеночки валять.
- Деда, а что это будто звон какой–то издалече раздаётся?
- Да это не звон. Это молотками по наковальне кузницы стучат. Кузница тут в Арсеньевке есть.
Прихватив лежавший в санях мешочек с овечьей шерстью и взявши за руку внука, Пётр Сергеевич постучал в воротную калитку на случай, если б дворовый пёс оказался не на привязи. Услышав собачий лай, доносившийся из глубины усадьбы, и ещё немного выждав, смело открыл калитку, взошел на крыльцо и постучал уже в дверь.
- Выйдет хозяин, Петруша – поздоровкайся с им. Его дядей Филипом назови.
Тут за дверью в сенях послышались шаги, дверь открылась, и на пороге показался Филип Зыков – известный по всей окрестности мастер-валяльщик.
- Доброго здоровья, Филипп Никандрович! – поприветствовал знакомца Боровков старший и слегка, незаметно для хозяина дёрнул за рукав внука.
- Здравствуйте, дядя Филип! – поспешил присоединиться к дедову приветствию Петруша.
- И вам не хворать! – ответил умелец и молча, и, как ни странно, колючим взглядом стал глядеть на приехавших. Да, нелюдим был Филип, немногословен, суров видом, но душой мягок и, на редкость, отзывчив на людские беды. Такие, как он, слов сочувствия не скажут, а молча подсобят, чем могут и сделают для горемычных, что в силах.
- Вот, Филип Никандрович, валеночки внучку свалять надоть. Привёз сын Андрей погостить зиму у дедушки, а ходить малому по морозу-то не в чем.
- Шерсть-то хоть привёз, ай нет?
- Привёз! А то, как же. Чай порядок знаем.
- Ну, коли так – заходите.
Переступил Петруша с дедом порог сеней и нос мальчишки уловил неведомый до того запашок, а когда следом за дядей Филипом вошли в валяльню, запашок этот разросся да сильного густого запаха, который рождала, как можно было потом догадаться, смоченная горячей водой шерсть. Внутри же валяльни – отдельном помещении со входом из общих с избой сеней и с собственной печью - голландкой глазам открывалось много всего любопытного: прежде всего дощатый стол-верстак, стоявший в большом жестяном корыте – поддоне; рядом со столом чан немалых размеров с горячей, слегка даже парящей сильно намыленной водой; вдоль стены были устроены полки для всякого потребного валяльщику скарба. Тут - на этих полках лежали сапожные колодки разного размера, деревянные бруски с клиньями для растяжки голенищ, вальки и прочий инструмент, ну и конечно - готовые валенки, ожидающие своих, не пришедших пока за ними, заказчиков.
- Значит, внук говоришь? – Одевая фартук, спросил Филип Никандрович.
- Внучок.
- А как зовут то?
- Петром нарекли.
- Стало быть, уважил тебя, Пётр Сергеевич, сын-то!
- Уважил, дай Бог ему долгие лета!
- Ну – ка, Петюня, присядь – ка на табуретку да ногу разуй, а я мерку сыму.
Дед было метнулся помочь разуться внуку, но тот его остановил. «Не надо – говорит – я сам! Я же не маленький!» И действительно, в подтверждение своих слов, шустро развязал шнурок и снял уже изрядно поношенный ботиночек, а мастеру-валяльщику, чтобы снять мерку, хватило одного мельком брошенного взгляда на детскую стопу.
- Всё, обувайся обратно! Вот ведь кака жалость-то, земляк - мало валял я в этим годе детских валенок-то. Нынче вот, как на грех, нет ни единой подходящей пары, а то б отдал, по такому случаю, готовые для твово внучка. Ну, а коли так: делать нечего, приезжайте сызнова завтра. Валеночки уж к утру будут готовы. Шерсти, вижу, в достатке привёз, ещё, думаю, и останется.
- Ну, раз так, Филип Никандрович, тогда поедем мы.
- Да, ты погодь, Пётр Сергеевич. Не торопись. Пойдём в дом, с дороги хоть чайку попейте.
- Ну, что, Петруша, пошли погреемся, коль дядя Филипп приглашает.
…Усадил Филип Зыков за стол своих заказчиков, угостил мальца Тульским пряником, а с земляком – ровесником стали пить чай с сахаром вприкуску и годы общие молодые вспоминать.
- Ладно, Филип Никандрович, благодарствую за чай и уважение. Прощевай, до завтрева!
- Будьте здоровы! Счастливой дороги!
- Спаси Бог! Пойдём Петруша.
Дед с внуком отправились восвояси, а мы тем временем присмотримся к ремеслу умельца, понаблюдаем за его необычным редкостным рукодельем.
Первым делом, пока глазомерная мерка заказанных валеночек оставалась в памяти, валяльщик сделал её из картонки, нарисовав прежде мелом и затем вырезав ножницами. Потом отложил мерку в сторонку и приступил к изготовленью материала для зимней обувки – войлока из овечьей шерсти. Мысленно высоко оценив загодя хорошо расчёсанную Александрой Кузьминичной шерстяную кудель, он стал отрывать от неё небольшие волокончатые кусочки и вплотную друг к другу укладывать их на верстаке в своеобразный коврик нужных ему по мерке размеров. По достатку уложенной шерсти стал поливать её горячей водой, зачерпывая из чана, и уплотнять, разглаживая ладонями. Излишек воды, не впитавшейся в шерсть, при этом стекал в корыто-поддон под верстаком. Далее: поверх первого слоя он устроил ещё три, раскладывая, однако, волокончатые кусочки в каждом последующем слое поперечно их направлению в предшествующем, и каждый слой тоже был полит водой из чана и разглажен-уплотнён ладонями. После чего умелец прикрыл сверху свою заготовку соразмерным куском льняного холста, затем свернул её в плотный рулончик и стал катать по столешнице верстака, с видимым усилием надавливая на рулончик ладонями, вытесняя таким способом воду и уплотняя будущий войлок. Довольно продолжительное катанье ладонями сменилось затем на катанье вальком – изогнутым деревянным бруском с нарезанными поперечными гребешками. Сочтя через определённое время учинённое действо с рулончиком достаточным, Филип Никандрович развернул его, отъединил холстинку, разложил сырой войлочный коврик и обрезал овечьими ножницами боковые его края так, чтобы на нём напротив друг - друга образовались округлые выступы один заметно больше другого, схожие с мыском головки будущего валенка. Потом сложил коврик пополам таким манером, что между половинками получился нахлёст, который он ловко загнул и примял пальцами. Тут в руках валяльщика получилась заготовка, уже имеющая определённое сходство с будущими валенком, но своими размерами, при том, его изрядно превосходившая.
Притомился, однако, Филип Зыков. Горячей испариной прошибло и лицо, и спину. Решивши дать себе минутку - другую роздыху: присел на табуретку; не спеша выкурил самокрутку, купленной на базаре у знакомца - табачника, душистой махорочки; встал, прошелся к окошку, где на подоконнике неизменно стоял глиняный расписной сине – голубыми узорами ёмкий кувшин с прохладным взваром из сушеной антоновки; влил из кувшина в жестяную кружку до самых краёв душистого напитка и медленно маленькими глотками с удовольствием опорожнил до самого дна.
Утолив сполна явившуюся из телесной глубины жажду, валяльщик продолжил кропотливое своё рукоделье. Теперь он занялся головкой будущего валенка и голенищем - попеременно погружал время от времени в чан с водой то головку, то голенище, и, дабы ещё больше уплотнить войлок, отжимал воду, прокатывая их гладким круглым вальком – скалкой ровно так, как и в тех случаях, когда требуется раскатать тесто на пельмени. Закончив с этим, Филип стал выглаживать внутреннюю сторону сырого валенка, наощупь находя в голенище и головке места, требующие работы сильных умелых пальцев. Выглаживал неспешно с особым тщанием, пока состояние валеночного нутра ни удовольствовало его в самой полной мере. Наблюдая за этим таинственным, наполненным тонкими манипуляциями, действом валяльщика, трудно себе было бы представить в дальнейших его отношениях с предметом своего кропотливого труда что – то грубое, но именно таковое и последовало: Филип Зыков левой рукой взялся за верх голенища, и держа валенок на весу, правой рукой взял некий инструмент, отдалённо напоминающий трость инвалида, но в отличие от последней значительно короче, и стал наносить его полого изогнутым и всё более утолщающимся концом, прямо – таки безжалостные удары в то место валенка, где голенище плавно переходило в головку. В результате такой экзекуции валеночная головка обрела свои должные очертания. На этом, правда, страдания рождающегося валенка ещё не заканчивались! Но, теперь оставалось вытерпеть действительно последнее. Валяльщик перенёс с полок на верстак подходящую по размеру деревянную колодку, три бруска и парочку клиньев; вставил в головку валенка колодку, в голенище вложил в рядок все три бруска. Забив же увесистой деревянной киянкой между брусками оба клина, дал голенищу необходимую растяжку.
Между тем время пришло обедать. В валяльню заглянула хозяйка и позвала мужа к столу. После обеда Филип Никандрович свалял второй валеночек для Петруши и отправил новорождённую пару на просушку в печь, для чего прежде того положил на печную плиту, на которой грел в чане воду, железную решетку, заказанную когда - то у местных знаменитых кузнецов Цыгановых; а уж на ней разместил валенки. «Ну, вот и всё!» - Мысленно сказал сам себе умелец, сызнова присел покурить на табуретку и прислонил напомнившую о себе давно уж знакомой ломотой спину к тёплой печке. На душе умельца было покойно – обещанная Петру Сергеевичу зимняя обувка для внука к завтрашнему утру будет готова.