Архитектурная антропология отвечает на вопрос о том, как плитка победила лебедей из шин, реновация запустила самоорганизацию жильцов, чем дизайн-код губителен для идентичности городов и почему «человейники» не становятся новыми городскими гетто?
Автор телеграм-канала «Воздушные избы» Гавриил Малышев вспоминает, что в 2010 годы на флаг протестного движения, направленного во многом на смену курса управления страной и городами — с авторитарного на более демократический, — были подняты в том числе и урбанистические лозунги.
«Право на город»
Это был всё тот же «новый урбанизм», возникший точно также на волне городских протестов в Нью-Йорке в конце 1960-х годов. Поэтому, по мнению эксперта, урбанистические концепции, разработанные в московском правительстве Сергея Собянина, в целом соответствуют мировым трендам в этой сфере. Они представляют собой развитие идей нового урбанизма той же Джейн Джейкобс, но в более поздней, неолиберальной интерпретации. Основные понятия нового урбанизма были впервые сформулированы ею в историческом районе Гринвич-Виллидж, где она жила: ценность пешеходного города в противовес автомобильному, ценность городского разнообразия, плотных тесных улочек, на которых, как она выражалась, происходит «прекрасный городской балет».
Но через пятьдесят лет в Москве всё это стало «неолиберальным урбанизмом», направляющим городской дизайн на создание эстетически привлекательного и комфортного образа города, но при этом те социальные и институциональные идеи, которые новые урбанисты продвигали, либо уходят куда-то на второй-третий план, либо вовсе игнорируются.
В 1968 году в работе под названием «Право на город» ещё один теоретик нового урбанизма, французский исследователь Андре Лефевр рассуждал о том, что цель создания общественных пространств заключается в передаче власти на более низкий уровень, предоставлении людям возможности для самовыражения и преобразования своего города. В этом суть концепции партиципаторного поворота, которая предполагала вовлечение граждан в процесс принятия решений.
Но в 2020-е в России урбанисты, поощряемые властью, выплеснули «ребёнка» городской партиципарности вместе с водой - они увлеклись созданием визуального образа города, о котором мечтали (с озеленением, парками, велодорожками), но при этом совершенно забыли о ценности низовой самоорганизации, ради которой этот новый урбанизм на Западе, вообще-то, и появился.
«В начале 2010-х многие наивно предполагали, что если мы воссоздадим образ западной демократической среды, то западные институты, такие как самоуправление, сами собой в этой среде заведутся», - говорит Гавриил Малышев.
И в этом, по его мнению, была главная ошибка. Потому что образ улицы в европейских и в американских городах создавали низовые активисты, а в России архитекторы и урбанисты экспортировали чужие наработки, опираясь не на городские сообщества, а на власть. Примером может служить «КБ Стрелка», успех которой связан с сотрудничеством с властью, с использованием централизованных инструментов.
В этой логике ничего низового и случайного в городской среде существовать не может: ни «лебедей» из шин во дворах, ни самовольно застекленного балкона. Ничего «уродующего» фасады – всё должно быть снесено или закатано в плитку. Остаётся только объективное благо, которое насаждается сверху.
Этот общий принцип, впервые утверждённый в российской столице, с тех пор тиражируется по всем российским городам.
Показательным Малышев считает случай с «Ямой» на Хохловской площади в Москве. В 2017 году там был построен амфитеатр, который стал местом притяжения для горожан. Люди собирались там, общались, проводили время за напитками и даже, по слухам, занимались чем-то более интимным.
Вскоре в амфитеатре появились активисты, выступающие за здоровый образ жизни. Они вызвали полицию, которая начала разгонять людей за распитие алкоголя. Затем вмешалась мэрия, и амфитеатр был закрыт.
После повторного открытия амфитеатр был обнесён стеклянным забором, вокруг которого дежурил ОМОН. Таким образом, в общественном пространстве появилась «плохая» жизнь, и чтобы реализовать «хорошую», которую планировали архитектор и городская власть, туда были направлены сотрудники ОМОНа с дубинками.
Понимание архитектуры как конечного продукта, самоценного и отделённого от общественной жизни, Малышеву кажется, во многом «заслугой» искусствоведов и историков архитектуры.
Но в то же время жители городов, которым этот продукт навязывают «сверху», получив негативный опыт подавления/игнорирования явных протестов, начинают, тем не мене, «обживать» его по-своему. Так, например, появляется рампа для скейтеров, в которую подростки Верхней Пышмы превратили памятник Ленину, или Ахматовский мостик в Петербурге, названный властями вообще-то в честь Ахмата Кадырова. Но люди просто взяли и вдруг сами стали называть его Ахматовским. Любой человек, не зная этой истории, подумает про Анну Ахматову — никому даже в голову не придёт связать его с Кадыровым.
Инфраструктурное гражданство
Ещё один парадокс отечественной урбанистики, полагает Гавриил Малышев, заключается в том, что современные архитекторы находятся под действием риторики российской урбанистики 2010-х, все говорят про город для людей, про то, что пространство должно работать в первую очередь на общественное благо, а не на приращение капитала… И при этом практически все они работают на идею тотальной капитализации земли.
Возникает такая постоянная борьба за легитимацию, полагает эксперт. Клиент хочет, чтобы из участка было извлечено максимальное количество прибыли. Однако в России часто отсутствует независимая муниципальная власть, которая могла бы защитить граждан. В такой ситуации архитектор берёт на себя роль общественного защитника.
Но что может архитектор против воли заказчика? Он, как говорится, кусает руку, которая его кормит, но не может её по-настоящему укусить. Он лишь мягко её покусывает.
Возможно, библиотека в торговом центре — это то, что архитектор смог выторговать. И ему уже не стыдно смотреть на себя в зеркало, ведь он сделал всё, что мог, чтобы отстоять ценности городского сообщества.
Однако проблема не в архитекторах, а в системе, которая позволяет происходить таким уродливым вещам.
С другой стороны, власть не всегда просчитывает последствия своих действий. Так, например, московская реновация, выселяющая жителей столицы из центра на окраины, дала удивительный антропологический результат неожиданной мобилизации городских сообществ. Сработал знаменитый эффект «not in my backyard»* — программа реновации его запустила, и он работает до сих пор.
Стало ясно, что одного лишь обещания построить новый дом недостаточно, чтобы привлечь людей. В современных планах развития городов реновация уже не ограничивается сносом старых зданий. Горожанам обещают новые образовательные учреждения, современные транспортные артерии и благоустроенные зелёные зоны. И всё это действительно создаётся — государство инвестирует значительные средства в улучшение городской среды.
Гавриил Малышев не согласен с мнением о том, что кварталы-человейники, распространившиеся в российских городах превратятся из «доступного жилья» для молодых семей и студентов в современные гетто:
- Я сам в новых районах Петербурга, в Кудрино и Мурино, не был несколько лет, - говорит эксперт. - И совсем недавно туда съездил, чтобы своими глазами посмотреть, что же там происходит. Я очень удивился. Все алкомаркеты, которые там были несколько лет назад, тотально замещены булочными, маникюрными салонами и фэнси-кофейнями. Никакого ощущения депрессухи там нет — наоборот, складывается ощущение бурной и очень молодой жизни. Замечательная исследовательница Любовь Чернышева, которая изучает все эти новые районы, тоже спорит с тезисами о том, что они превратятся в гетто.
Гетто — это социально гомогенный район, который замкнут сам на себя, там низкая социальная мобильность — люди не могут его покинуть. А в этих новых районах очень хорошо работает общественная самоорганизация. Домовые чаты стали настоящим общественным институтом.
Есть такое понятие — «инфраструктурное гражданство», когда люди объединяются вокруг инфраструктурных проблем. Оказываясь в новом районе, ты видишь разбитые дороги, недостроенную школу и начинаешь самоорганизовываться, качать свои права. А за инфраструктурными требованиями нередко встают и политические: почему муниципалитет не работает?
«Пролетая над Череповцом»
Развивая мысль о том, как самые прекрасные урбанистические инициативы в итоге заканчиваются своей противоположностью, Малышев приводит пример Череповца, ставшего в определённом смысле «жертвой» архитектора, приехавшего в небольшой город, эстетизировавшего образ жизни местных жителей и превратившего его в дизайн-код. После этого на уровне городской власти бизнесу была дана директива — как это произошло в Череповце — ввести обязательный стандарт оформления вывесок.
«Но в этом городе стоит какой-нибудь обувной ларечек, в котором тридцать или даже пятьдесят лет сидит дедушка и чинит обувь — и он просто не знает, где эту вывеску взять, с кем ее согласовать, на что ее приобрести. То есть архитектор-то хотел, чтобы город сохранил свое лицо. Но лицо города — это вот этот дедушка-обувщик, которого он своим проектом оттуда фактически выжил», - говорит городской антрополог.
И чтобы условный глобальный неолиберальный урбанист не превращался в Медузу Горгону, которая смотрит на живую реальность и своим взглядом её умерщвляет: эстетизирует и изгоняет из неё жизнь, полагает Малышев, следует перестраивать сознание. Надо понять, что люди важнее камней, а социальное важнее дизайнерского. Всё поменяется, когда мы перестанем ради своего представления о «хорошей архитектуре» и «хорошей городской среды» мириться с тем, что ради них уничтожаются локальные общественные формы жизни. Когда начнём небрезгливо смотреть на ту же бабушку, которая лепит лебедей из шин.
«Важно понять, что любые культурные формы — это связи, это коммуникации, это разговор человека с пространством», - уверен Гавриил Малышев.
*Только не на моём заднем дворе (англ.)