— Прости меня, пожалуйста… — отклеившись от стиральной машины, я делаю первый шаг к двери. — Я никому не хотела врать… Просто это не то… Не то, что я ожидала. Мне нужно с ним поговорить… Ты ведь понимаешь, да?
Данил тоже встаёт. Кажется, он пытается улыбнуться, но проваливается. Гримаса на его лице слишком напоминает маску страдания.
Мне требуется вся моя выдержка, чтобы дождаться, пока он обуется. Я не знаю, что ждёт меня через полчаса, но знаю, что обязана попытаться. В конце концов, ничего непоправимого не произошло. Это был просто поцелуй. Ошибочный. Но именно благодаря ему всё встало на свои места. Арсений ведь хотел, чтобы я полетела с ним. Даже Данил признал, что это многое значит.
— Я могу тебя довезти, — предлагает Даня, когда мы выходим из подъезда.
Судя по тону, он знает, что это плохая идея. И я тоже это знаю.
— Спасибо, но я на такси, — моя улыбка выходит чуть более правдивой, чем его. Это потому, что он уже потерял надежду, а я ещё нет.
***
Этим утром удача явно отказывается играть на моей стороне. Водитель такси прозевал нужный поворот, и мы на сорок минут встали в пробку.
От безысходности мне хочется выть. В моей ситуации ведь важна каждая минута. Арсений может уехать из города или взять билет на первый попавшийся самолет. За это время он может решить, что я недостойна прощения, и не открыть мне дверь. У меня даже нет уверенности, что он поехал к себе домой. Он вполне может находиться на полпути в Одинцово. Если так, то мои дела плохи. В Одинцово я поехать не смогу из-за Луизы.
Мне и сестре конечно предстоит, отдельный разговор для прояснения сложившейся ситуации. Еще недавно мысль о подобном откровении привела бы меня в ужас, а сейчас… Данил ведь сказал, что Луиза восприняла все без истерик. Сестра наверняка понимает, что я ни в чем не виновата, и к тому же сама признала, что Данила был лишь ее прихотью. Вряд ли их разрыв ударил по ней настолько сильно, чтобы испортить нашу дружбу. Нам просто нужно будет все спокойно обсудить. В конечном итоге, я ведь не осталась с Данилом. Мне нужен только ее брат.
К тому моменту как такси подъезжает к дому Арсения, меня буквально потрясывает от нервного напряжения. Я машинально благодарю водителя и вываливаюсь из пассажирской двери. Неловко хлопаю ей, делаю два шага вперед и возвращаюсь, потому что чувствую, что неплотно ее закрыла.
Звоню консьержу и называю номер нужной квартиры. Готовлю себя к тому, чтобы услышать сокрушительное «Его нет дома», однако, металлическая калитка послушно отщелкивается. Я благодарно воздеваю глаза к небу и проскальзываю во двор. К счастью, никакой ошибки нет. Машина Арсения здесь, припаркована на своем обычном месте.
Теперь, когда становится ясно, что наша встреча все-таки состоится(с учетом того, что Арсений откроет мне дверь, разумеется), меня окутывает самая настоящая паника. Вдруг я не найду достаточных слов для объяснения того, что поцелуй с Данилом ровным счетом ничего не значил? Конечно, со стороны все выглядит ужасно, особенно с новым пониманием того, что для Арсения все было серьезно, но… Я ведь не знала. Данил был моей мечтой с четырнадцати лет, и мне не хотелось с ней расставаться. В моей жизни не так много констант, чтобы с легкостью отпускать людей. Зато теперь я поняла, что мне нужен только Арсений. Главное, чтобы он смог поверить, что наш поцелуй с Даней был ошибкой.
Когда я мысленно все это проговариваю, мне становится легче. Появляется неожиданная уверенность, что все можно разрешить, если Арсений захочет меня слушать. Поцелуй — это всего лишь поцелуй. Если двух людей по-настоящему друг к другу тянет, они могут это преодолеть. Поцелуй ведь не секс. Вряд ли его можно воспринимать как полноценную измену.
Мой настрой мне нравится. Слезливость прошла, а в груди факелом горит желание во что бы то ни стало добиться своей цели. Арсений должен выслушать мои аргументы и простить. Нет, я не собираюсь вести себя как виноватая сторона, вымаливающая прощение. Я оступилась, но разве другие не оступаются?
Я дважды жму в звонок и, сжав ладони в кулаки, готовлю себя к тому, чтобы его увидеть. Арсений наверняка будет смотреть исподлобья и хмуриться. Может даже буркнуть что-то неприветливое, вроде «Для чего ты пришла?». Меня не должно это смутить. В нашу самую первую ночь я проявила смелость и у меня все получилось. Должно получиться и сейчас.
Дверь так долго остается запертой, что я начинаю беспокоиться. Вдруг Арсений вышел в магазин? Или за ним заехал Володя, и они вместе укатили перемывать мне кости? Нет-нет, стоп. Арсений бы никогда не стал поливать меня грязью за глаза. Он не такой.
Распахнувшаяся дверь почему-то становится для меня неожиданностью, от которой я вытягиваюсь как солдат на построении. И еще более неожиданным становится то, что я вижу за ней. Арсений стоит в той же одежде, в которых приезжал к моему дому, а рубашка точно так же выправлена из-за пояса брюк. Его мрачный затуманенный взгляд касается моего лица, фокусируясь на глазах чуть дольше положенного, и я не без смятения понимаю, что Арсений пьян.
Пауза затягивается. Лучше бы он спросил что-нибудь в своей не слишком деликатной манере, но Арсений продолжает смотреть молча. Я представляла все совсем не так, а потому совершенно теряюсь и лишь спустя несколько секунду тонко пищу:
— Привет. Нам нужно поговорить.
Ничего не ответив, он оставляет дверь открытой и уходит вглубь квартиры. По-крайней мере, одна хорошая новость есть: прогонять меня Арсений явно не собирается. Его походка остается ровной и твердой. Значит, у нас еще есть шанс все обсудить.
Я бесшумно прикрываю за собой дверь и заглядываю в зеркало. Поправляю растрепавшиеся волосы, одергиваю толстовку и вспоминаю все, о чем думала по дороге сюда. Говорить твердо и спокойно. Не впадать в самобичевание и вину. Ничего непоправимого не произошло.
Арсения я нахожу в гостиной. Он сидит на диване, а на журнальном столике перед ним стоит наполовину опорожненная бутылка коньяка. Меня вновь гложет сомнение. Он много выпил. Вспомнит ли он о нашем разговоре завтра?
— Говори, что хотела, — вдруг громко и отчетливо произносит он. Ничто в голосе Арсения не выдает намека на то, что он находится не в себе.
В попытке вселить в себя смелость я снова забыла, как он способен на меня действовать. Моя решимость слабеет, и чтобы ее не растерять я спешно произношу заготовленную фразу.
— Я пришла объясниться по поводу случившегося и сказать, что все совсем не так, как ты думаешь. Между мной и Данилом ничего нет. Поцелуй так и остался поцелуем, и он случился между нами впервые. Даня встречался с Луизой, и я бы никогда ее не предала, — облизав пересохшие от волнения губы, я осторожно добавляю: — Вчера они расстались, если ты еще не в курсе.
Арсений, все это время смотревший куда-то за меня, тянется к столу, перехватывает горлышко бутылки и подносит его к губам. Я смотрю, как жадно он пьет, и кожу продирает странный озноб. Зачем он так много пьет? Ничего непоправимого ведь не случилось. Я все могу объяснить.
— Я уже в курсе, — хрипло отвечает он, возвращая коньяк на стол. — Она звонила мне по дороге сюда.
То, что Луиза звонила Арсению и рассказала ему о случившемся, отзывается во мне эхом вины, но я себя встряхиваю. Речь сейчас идет не о сестре, а о нас с ним и наших отношениях.
— Они с Данилом решили все полюбовно, — я пытаюсь говорить бодро, но у меня не слишком хорошо получается. — Я сказала об этом для того, чтобы ты не думал обо мне плохо. Я не предавала Луизу, пока она была в отношениях с Даней.
В этот момент взгляд Арсения так пристально фокусируется на моем лице, что я вздрагиваю.
— Если ты не предавала, тогда почему он первым делом побежал к тебе? — его голос звучит обвинительно и с нажимом. — Откуда такая уверенность, что его примут с распростертыми объятиями?
Я моргаю. Почему? Я не знаю. В смысле, Данил говорил, что катализатором послужили мои слова, но разве в этом суть? Я не предавала сестру. В тот день я просто была на взводе, потому что всем было наплевать на поминки мамы, и говорила все, что считала нужным.Арсений продолжает на меня смотреть, требуя ответа, и сама того не ожидая я начинаю лепетать:
— У нас с ним был разговор накануне. Но я ничего особенного не сказала. Только правду. Что если человека тянет к другому, то честнее будет расстаться.
— А под другим человеком ты конечно подразумевала себя?
Я сглатываю. Разговор свернул совсем не туда, куда я хотела. Если все вывернуть так, как делает это Арсений, выходит, я повинна в расставании Луизы и Дани.
— Можешь не отвечать. Я знаю Данила больше десяти лет. Он бы не бросил сестру без дополнительного стимула, — сощурившись, Арсений понижает голос до странно-пугающей тональности: — Кто дал тебе право разбрасываться такими советами и влезать в чужие отношения, Аина?
Мне неуютно. Для чего он меня обвиняет? Чтобы выставить меня плохой и никчемной? Я никому не желала зла.
— Я всего лишь сказала правду.
— Правда очень избирательна в твоем случае, — Арсений снова тянется к столу и берет свой телефон: — Если ты не считаешь себя предательницей, то тебе не составит труда позвонить сейчас сестре и повторить ей то, что ты сказала парню, за которого она собиралась замуж. Что ему нужно ее бросить.
— Я не собираюсь никому звонить, — ведомая желанием себя защитить, я вскидываю подбородок и обнимаю себя руками. — Тогда я сказала все на эмоциях, потому что мне было плохо. Луиза никогда не любила Данила. Она сама сказала, что соблазнила его ради шутки. Через пару недель она найдет себе нового парня и обо всем забудет. Она спокойно отпустила Даню и даже пожелала нам счастья.
— Вот какую удобную картину ты нарисовала себе в оправдание, — Арсений криво усмехается, но уже в следующую секунду его лицо превращается в ледяную маску: — Моя сестра влюблена в Косицкого еще до того, как ты успела появиться в нашем доме. Пока ты стоя здесь придумываешь тысячу способов, как облегчить свою совесть, она ревет в Одинцово, оплакивая свою разбившуюся мечту.
Пол резко уходит у меня из-под ног, а потолок начинает кружиться. Мне не хватает воздуха. О чем он говорит? Луиза сама призналась, что все делала ради шутки… Все эти годы у нее была куча парней…
— Она сама мне сказала…
Слова Арсения как гвозди, выстрелами вонзающиеся мне в грудь. Я вздрагиваю от каждого.
— Для человека, требующего к себе постоянного внимания, ты не слишком озабочена наблюдением за другими. Луиза лучше рук лишится, чем признается в своей уязвимости. Она годами ждала, пока Данил натрахается и обратит на нее внимание.
— Но… — ноги обмякают во второй раз за утро, и я машинально начинаю пятиться к креслу. — Но… Данил сказал, она знала про то, что я… Про мою симпатию. И все равно позволяла ему меня отвозить.
— А что ей было делать? Прятать его и сходить с ума от ревности? Она тебя любит и доверяет. В этом смысле Луиза полная дура, — Арсений снова подносит к губам бутылку и отпивает. В его голосе отчетливо слышны безысходность и сожаление. — А я не мог запретить вам общаться.
***
— Я ведь понятия не имела… — сиплю я, уставившись перед собой. — Я бы никогда не сказала так, если бы знала… Просто в тот день я была разбита… Мне казалось, что весь мир настроен против меня. Годовщина смерти мамы — тяжелый для меня день, а всем было наплевать. Ты не приехал, а Луиза и Петр вели себя так, будто пришли на обычный ужин.
Арсений встряхивает головой, будто чему-то удивляется, опускает глаза в пол и снова смотрит на меня.
— Это послужило тому, что тебя прорвало? Потому что моя семья повела себя не так, как тебе хотелось? Горевали не так, как ты?
— Просто ты понятия не имеешь, каково это — лишится мамы, — цежу я, стиснув зубы.
— Когда отец выкинул мою мать из дома, Луизе было всего пятнадцать, — холодно произносит Арсений. — Несмотря на то, что матерью она была откровенно хреновой, после ее отъезда сестра каждую ночь ревела в подушку. Взять ее с собой никто не предложил. Отец дома почти не появлялся. Он проживал ее предательство, сутками торча на заводе. Не надо думать, что ты единственная в мире познала боль утраты.
— Смерть и отъезд не одно и то же, — тихо замечаю я. — И у Луизы по-прежнему есть ты и Петр. А у меня никого.
— И это никак не укладывается у тебя в голове, да? Что у других есть, а у тебя нет. Поэтому ты считаешь, что теперь каждый из Авериных тебе чем-то обязан, если уж твоих кровных родственников не оказалось рядом? Жизнь не всегда несправедлива, Аина. Ты прожила в нашем доме всего три года. Чужие люди дали тебе образование, работу и всю заботу, на которую способны в данной ситуации. Ты проводишь в нашем доме каждые выходные и праздники. Что тебе еще нужно? Штамп об удочерении?
Я ежусь от каждого произнесенного им слова. Услышанное для меня не новость, но почему-то сейчас мне хочется закричать на Арсения и попросить его замолчать. В груди пылает черное пламя. Это несправедливо. Неужели он не понимает, насколько жестко — бросать мне в лицо эти слова?
— Я знаю, что никогда не стану полноценным членом вашей семьи. Я всегда об этом знала, — мой голос дрожит, но к счастью, гневу не удается в него просочиться. — Я всего лишь хочу, чтобы меня любили. Чтобы помнили мою маму.
— Тебя любят так, как только способны любить посторонние для тебя люди. Мир не будет вращаться против своей оси по одному твоему желанию. Отец уже полгода встречается в другой женщиной, но ни разу не привел ее в наш дом. Знаешь почему? Потому что чтит память твоей матери и потому что не хочет травмировать тебя.
От очередной информационной пощечины мне хочется сжаться в комок. Заткнуть уши и отмотать время назад. Так не должно было быть. Не должно. У Петра есть отношения? Я допускала мысль, что у отчима может появится другая женщина, но… Как он может…Так быстро? Они ведь с мамой были женаты и безумно любили друг друга.
Я кусаю губу и непроизвольно мотаю головой в попытке избавиться от услышанного. Из глаз катятся первые слезы.
— Видишь, — тихо произносит Арсений. Его тон перестает быть обвинительным — сейчас он звучит устало. — Требуешь любви, но сама ее отдавать не готова. Луиза любила нашу мать, но это не помешало принять тебя и Людмилу как родных спустя каких-то два года. Потому что она хотела, чтобы отец был счастлив. А ты? Что ты видишь, кроме своей боли?
Я отворачиваюсь, чтобы дать себе возможность собраться и вытереть слезы. Как бы больно мне не было, в глубине души я знаю, что он прав. Петр имеет право на личную жизнь. Все это я смогу пережить после. Для чего мы говорим обо всем этом сейчас? Мне нужно помнить, что я приехала не для этого. Я должна объяснить Арсению, что поцелуй с Данилом был ошибкой, и мне нужен только он.
Арсений снова пьет. Его кадык дергается, а коньяк коричневой струйкой льется на белоснежную ткань рубашки. Недавняя уверенность в том, что разговор закончится в мою пользу, с каждой секундой гаснет. Поцелуй с Данилом вдруг перестает представляться безобидным, внутренности стягивает фантомное отчаяние. Бравировать уверенностью тоже больше не хочется — хочется расплакаться и умолять.
— Я приехала не для того, чтобы это обсуждать, — я мысленно хвалю себя за то, что голос звучит почти ровно и твердо. — Я хотела поговорить о нас. Поцелуй с Данилом ничего не значил. Ты прав, я была в него влюблена долгие годы. Но теперь это в прошлом. Сегодня я это поняла.
Взгляд Арсения, рассеяно мерявший меня с ног до головы, застывает на моем лице.
— И что мне делать с этой информацией?
— Я… не знаю, — запнувшись, я обнимаю себя руками в попытке защититься от равнодушия этого вопроса. — Но ты ведь предлагал поехать с тобой в Екатеринбург. Мне показалось, что для тебя все было не просто так.
Арсений криво усмехается и, опустив голову, трет лицо.
— Да, ты угадала, Аина. Для меня все было не просто так.
— Тогда ты должен меня простить, — быстро тараторю я, ободренная его согласием. — Потому что для меня тоже все не просто так, и теперь у нас все может получиться.— Нет, не может, — вдруг выстреливает в меня. — Потому что ты бездонная дыра. Стоит тебе почувствовать на себе внимание, как ты начинаешь сосать его с удвоенной жадностью, одержимая мыслью заполнить свое одиночество. Тебе нужны лишь доноры, и ты понятия не имеешь, как отдавать чувства взамен.
Арсений несколько секунд смотрит перед собой, а потом поворачивает голову и заглядывает мне в глаза.
— Ты так долго держалась за свою мечту о Даниле, потому что упрямо ищешь идеальную сказку. А я на сказку не тяну — будем честными. Не стану засыпать тебя СМС и обходительным как Косицкий никогда не стану. Я двадцать девять лет прожил таким, какой есть, и мне было нормально. Если уж даже сейчас тебя так бесит моя холодность, то для чего пытаться дальше? Чтобы ты постоянно сравнивала меня с другими, кто по твоему мнению, умеет по-настоящему любить и заботиться? Ни один живой человек не любит сравнения, и я не исключение. Каждый раз, когда что-то пойдет не по твоему идеальному сценарию, ты будешь вспоминать мне обиды из детства и свою мать. Это твой главный козырь, с которым ты не видишь нужды расставаться. А я изменить уже ничего не могу.
— Я… меня все устраивает, — лепечу я, преследуемая отчаянным желанием залатать простирающуюся между нами пропасть. — Мы можем полететь вместе в Екатеринбург и провести вместе выходные. Ты увидишь, что все получится.
— Просто как у тебя все, Аина. Ты так долго металась между мной и Данилом, а потом когда вдруг прозрела, решила, что все сработает по щелчку твоих пальцев? — Арсений снова делает глоток и с силой морщится. — Я попробовал жить сердцем. Видимо, не мое.
— Ничего ведь страшного не случилось… — как заклинание я повторяю затверженную фразу. — Ничего непоправимого.
— Мы говорили про дом, — продолжает он, будто меня не слыша. — Каким ты видишь свой идеальный дом через пару лет? Я вижу жену и детей. Дети — это всегда необходимость дарить заботу. А ты еще сама ребенок. Ребенок, который хочет только потреблять заботу, полностью уверенный в том, что весь мир ему задолжал за потерю матери, — он беззвучно усмехается. — Мой промах. Когда ты вернулась, я этого не замечал.
Я не могу найти столько аргументов, чтобы противостоять всему, что он говорит. Я даже смысла половины его фраз не понимаю. В чем Арсений меня обвиняет? Он так сильно разозлился, потому что увидел меня и Данила вместе? Поэтому говорит мне все эти вещи?
— Мне не нужен Данил, — упрямо повторяю я. — Мои сомнения были ошибкой.
— За ошибки всегда приходит расплата. Ты не знала? Я вот теперь знаю, — его глаза фокусируются на мне. Почему-то в них совсем нет пьяного тумана, хотя бутылка на столе почти пуста. — Иди к нему. Иначе для чего это все? Столько сердец и планов похерено.
Безысходность, которая нависала надо мной темной тучей, наваливается всем своим весом, делая реальность невыносимой. Но я не хочу уходить. Хочу сказать так много, только слов почему-то не находится. Наверное, потому что все они в конечном итоге сводятся к одной фразе: «Так не должно быть».
Арсений ведь сказал, что для него все было серьезно. И для меня серьезно. Тогда какой смысл нам расставаться? Разве это правильно? Я не спала с Данилом, я только поцеловалась с ним и все. Почему я должна уходить, когда сердце переворачивается от желания отобрать у него эту злосчастную бутылку, крепко вцепиться в шею и умолять поцеловать? Когда я чувствую, что он — то самое. И мне не нужны СМС. Достаточно того, чтобы он как раньше заезжал за мной после работы, и мы ехали ужинать.
Как я могу уйти? Я ведь знаю его лицо до мельчайших деталей, успела полюбить его запах и помню, какая на ощупь его кожа. Арсений стал моим первым мужчиной, и я не хочу кого-то другого. Я готова узнавать о нем больше и не буду вспоминать обиды из детства. Как мне уйти, если даже сейчас, после всех этих ужасных обвинений, меня тянет к нему магнитом?
Все не может так закончится. Не может. Слишком жестоко. У отчима есть другая женщина, Луиза наверняка не захочет меня видеть. Данил мне не нужен, потому что я влюбилась в Арсения. Больше у меня никого нет.
— Мы должны попробовать, — тихо повторяю я. Щеке становится прохладно — из глаза вытекает новая слеза.
— Тебе пора вызвать такси, — хрипло произносит Арсений и, сжав голову руками, откидывается на спинку дивана. — Никто никому ничего не должен.
Конец
Контент взят из интернета
Автор книги Салах Алайна