Мы проведём выходные в Екатеринбурге — так я себя успокаиваю, пока смотрю на мелькающие кадры улиц по пути в Одинцово. Нужно просто пережить этот день, а потом всё будет хорошо. Невольно тру грудь, чтобы избавиться от неприятных отголосков тревоги в ней. Это ощущение преследует меня каждый год со дня смерти мамы.
Дверь открывает Луиза и по обыкновению меня обнимает.
— Родители Дани тоже будут, — она стирает оставленный след помады с моей щеки и тут же радостно сообщает: — А я сегодня индейку впервые сама запекла.
Я сдержанно киваю. Расслабленная весёлость сестры меня коробит. Четыре года назад в этот день случилось самое ужасное, что могло произойти: я потеряла маму. Разве это повод для улыбок?
В гостиной за столом сидят отчим, Данил и его родители. Я по очереди приветствую их всех и кошусь на пустующий стул справа. Арсения нет. Где он? Опаздывает? Или решил совсем не приходить?
Последняя мысль вызывает во мне содрогание. Да нет, он не может так поступить. Сейчас ведь всё изменилось между нами. Мы даже вместе летим в Екатеринбург. Разве бросить меня в такой день — это по-человечески?
Первые два года после смерти мамы я прилетала в Москву на поминки. Оба раза мы собирались втроём, с отчимом и Луизой. Арсений всегда отсутствовал. Но тогда у него по крайней мере была уважительная причина: его не было в городе. А сейчас какая? Он находится в Москве.
— А где Арсений? — тихо спрашиваю я у Луизы.
Она бросает на меня быстрый взгляд и пожимает плечами.
— Я так поняла, что он не успеет. Какие-то дела.
Я кусаю губу изнутри, чтобы удержать на лице невозмутимость, хотя внутри всё полыхает от гнева и боли. Для чего Луиза его выгораживает? Мы обе знаем, что он специально.
— Ну, если все собрались, предлагаю помянуть мою покойную жену, — разносится звучный голос отчима над столом. — Людмила была необыкновенной женщиной и прекрасным человеком…
Пётр говорит много комплиментов маме, и с каждым словом её образ оживает у меня перед глазами. Изящная горделивая осанка, завеса прямых тёмных волос, идеально красивое лицо, светящееся спокойствием и достоинством. Каждый раз, когда мы выходили в свет вместе, я чувствовала себя частью королевской свиты. Настолько хороша была моя мама.
Я с благодарностью смотрю на отчима, когда он заканчивает свою речь, и тут же ёжусь. Потому что, произнеся все эти красивые слова, он берётся за вилку и как ни в чём не бывало начинает есть. Меня заливает непониманием. Как он может… так просто? Он ведь только что сказал, что мама — его самая большая любовь. Разве не естественно после этого выдержать паузу, чтобы дать себе и остальным проникнуться моментом?
Смотрю на Луизу. Она тоже спокойно орудует приборами. Поборов эмоциональную бурю, я тянусь к стакану с водой. Я снова ощущаю себя так, будто осталась в одиночестве. Одна храню в себе память о маме, потому что остальные уже давно о ней забыли.
— Мама была лучшим человеком, которого я знала, — я с силой комкаю в ладони салфетку, чтобы отрезвить себя и не расплакаться перед сидящими за столом. — Все мои лучшие воспоминания были связаны с ней. Она была очень красивой и доброй, моим примером для подражания. Мне остаётся только надеяться, что когда-нибудь я смогу до неё дорасти. Я знаю, что там, наверху, ей сейчас очень хорошо. По-другому просто не может быть. Я скучаю по тебе каждый день, мам.
Я ловлю на себе слабую улыбку Дани и ободряющий взгляд Луизы. Возвращаю им любезность и сажусь. Дрожат руки и губы, что всегда бывает после того, как я прилюдно выворачиваю себя наизнанку.
— Пётр, а помнишь я тебе про Казакова говорил? — подаёт голос отец Данила. — Вчера с ним встречался. Наш общий вопрос утрясли.
Отчим одобрительно кивает ему и задаёт встречный вопрос. Я чувствую подступающие слёзы. Неужели обязательно сейчас об этом говорить? Этот день полностью принадлежит моей маме.
С трудом досидев до конца ужина, я выскакиваю из-за стола и бегом поднимаюсь в свою комнату. Пытаюсь дать волю слезам, но они застряли в груди жгучей горечью. Сегодня только я горевала по маме. Ужин был просто данью традиции. Все пережили её смерть и пошли дальше, и я снова осталась одна в своей боли.
Не хочу сегодня оставаться в Одинцово. Просто не могу. Я снимаю блокировку с экрана телефона, чтобы вызвать такси, и оборачиваюсь на вежливый стук в дверь.
В приоткрывшемся зазоре стоит Данил.
— Ты уходила из-за стола расстроенной. Что случилось?
Я нахожусь в таком состоянии, что готова злиться даже на Даню. Сегодня годовщина смерти моей мамы. Неужели я должна непременно улыбаться?
— День тяжёлый, — хриплю я, сжимая в ладони телефон. — Почему ты не с Луизой?
— Она помогает Лидии. Я решил подняться и узнать, как у тебя дела.
Я безучастно смотрю, как Данил приближается ко мне, как встаёт напротив и как заглядывает в глаза.
— Ты в последнее время часто расстроенная, — его голос звучит мягко и осторожно. — Если захочешь поговорить, я всегда рядом.
И тут я взрываюсь. Сама не понимаю, как это происходит. Слова сыплются из меня обвинениями, злость в голосе спрятать не получается.
— Зачем ты так, Данил? Для чего это всё? Твои забота, намёки и взгляды? Чего ты добиваешься?
Даня хмурится.
— Ты о чём?
— Ты часто даёшь мне понять, что для тебя я больше чем просто подруга… Каждый раз говоришь или делаешь что-то, отчего у меня голова неделю взрывается, а потом просто возвращаешься к Луизе. Это разве честно?
Данил явно удивлён моей неожиданной эмоциональной вспышкой, даже слегка назад отступает.
— Всё сложно у нас с Лу. Есть родители, мечтающие нас поженить, их общий бизнес, есть наша с ней дружба, — его тон становится на октаву ниже. — И Луиза меня любит.
Его слова вызывают во мне горькую усмешку. Любит. Сестра сама говорила, что соблазнила его просто от скуки.
— А ты сам-то счастлив? Я помню, каким ты был раньше. Другим… Более живым и весёлым.
— Наверное, я действительно был веселее, — тихо усмехается Данил. — Считаешь, пора что-то менять?
— Это не мне решать. Но если уж ты спрашиваешь… Да! — я смотрю ему в глаза в подкрепление своих слов. — Честнее будет расстаться с Луизой, если ты чувствуешь, что тебя влечёт к другому человеку.
Грудь так горит от невыплеснутых слёз и эмоций, что тяжело дышать. Пусть. Пусть это прозвучало жестоко. Люди позволяют себе говорить и вести себя так, как им нравится. Я тоже устала терпеть и молчать.
— Это будет серьёзный удар для всех.
Данил смотрит на меня так пронзительно, что я не выдерживаю: подхватываю сумку и, обогнув его, быстро иду к двери.
Это всё Арсений. Из-за него мне настолько плохо. Он мог поддержать меня в этот день одним своим присутствием, но предпочёл остаться собой.
Данил что-то говорит мне вслед, но я его не слышу. Попрощаться с Луизой и отчимом максимально спокойно. Улыбнуться Косицким. Сесть в такси.
При спуске по лестнице живот скручивает знакомый спазм. Хотя бы одна хорошая новость на сегодня. Пришли месячные.
Зайти в гостевой туалет (тампоны у меня с собой). И я не поеду домой. Я так долго молчала, что сейчас впервые чувствую потребность говорить правду, не заботясь о чувствах других. С Данилом получилось. Теперь пришло время Арсения.
***
Арсений
Восемь лет назад
Голова плывёт от выпитого виски, даже несмотря на принятый ледяной душ. Я нащупываю на тумбочке телефон и, повалившись на кровать, перебираю ленту сообщений. «Ты где? Я тебя потеряла». Это София. «Завтра, как оклемаешься, приезжай ко мне. Продолжим праздновать». Радкевич. Только на его дне рождения я третий год подряд так сильно напиваюсь. У Вовы сильны навыки тамады.
Устав от тупого разглядывания экрана, я выключаю светильник и закрываю глаза. В темноте головокружение усиливается, и я пытаюсь стабилизировать себя силой мысли. К двадцати одному пора бы уже научиться пить. Хотя отпраздновали мы весело.Скрип двери заставляет меня открыть глаза. Мне требуется несколько секунд, чтобы понять, откуда посреди кромешной темноты взялась узкая полоска света.
— Спишь?
Обшарив рукой воздух справа от себя, я снова включаю светильник. Знакомая фигура проступает из темноты, вспыхивая жёлтым. Распущенные волосы, длинная кружевная майка, голые ноги. У меня даже удивиться не получается. Мозг, залитый алкоголем, слишком отупел.
— Какого хера ты тут забыла?
Суку ни мой вопрос, ни моя грубость не смущают. Она раздвигает пухлый рот в улыбке и продолжает двигаться ко мне.
Людмила не понравилась мне с момента, как переступила порог нашего дома вместе со своей дочерью. И дело было не в том, что отец якобы заменил мою мать этой женщиной. Мою мать нужно было заменить гораздо раньше, ещё до того, как она начала таскать малолетнюю Луизу по квартирам своих любовников ради железного алиби в глазах отца. Эта сука не нравилась мне на уровне интуиции.
Мне не нравились её излишне жеманные манеры, не нравилось, как она оглядывала наш дом, словно калькулируя в голове стоимость каждой вазы, не нравилось, как она смотрела на людей. Я видел в её глазах жадность ко всему, что, по её мнению, могло представлять ценность: дорогие тряпки, машины, украшения, люди определённого сорта. Интересующий её сорт — это все, кто имели деньги и власть. С нашей домработницей она всегда была предельно вежлива, но смотрела на неё как на скучную мебель.
Несколько раз я имел конфликт с отцом из-за открытой неприязни к ней и со временем понял, что придётся идти на компромиссы. Людмила нравилась всем, кроме меня. Потому что фальшь — это то, на что у меня с детства имелась аллергия. Фальшь — это второе имя отцовской жены. Разве не естественно честно восхищаться тем, чего у тебя никогда не было? Красивым домом, дорогой тачкой, путешествиями, сумками ценой в несколько тысяч баксов? Она же вела себя так, будто всё это — именно то, чего она достойна и к чему привыкла. Хапала, не стесняясь, и просила ещё. Однажды она три часа проторчала в ресторане, ожидая, когда водитель отца закончит дела, чтобы отвезти её в Одинцово. Всего пара месяцев золотой жизни вдруг сделали такси неподходящим средством передвижения для её провинциальной задницы.
Все видели в ней леди с непростым прошлым, а я видел шлюху, которая всю жизнь искала возможность продать себя подороже. То, как она воспитывала свою дочь, подтверждало мои мысли. Людмила постоянно приводила ей в пример Луизу, ревностно следила за тем, как она обращается с приборами, таскала её с собой по магазинам, в салоны красоты и регулярно делала ей замечания. «Выпрямись», «Не размахивай руками при ходьбе», «Смейся тише», «Не скрещивай ноги», «Не морщи лоб» — она будто с детства готовила дочь стать гейшей.
— Отдыхал с друзьями? — понизив голос интересуется сука, останавливаясь рядом с моей кроватью. — Сегодня ты поздно приехал.
Время от времени я ловил на себе взгляд, которым она смотрит на меня сейчас. Искрящимся и голодным. Но настолько хреново думать о ней даже мне не хотелось. Она была красивой в свои тридцать два, но я никогда не воспринимал её как женщину. Она была женой моего отца. Если допустить вероятность того, что она готова трахнуть своего пасынка, я бы не смог сидеть с ней за одним столом.
— Не пытайся играть в мою мамашу. Актриса из тебя дерьмовая.
— Думаешь, я пробуюсь на роль твоей мамочки? — она улыбается ещё шире и запускает руку себе в волосы, отчего тонкая ткань майки натягивается на её сосках. Я не хочу туда смотреть, но по-другому не получается. Она делает всё, чтобы я смотрел именно туда.
— А ты только из душа, судя по всему, — её взгляд скользит по моему животу и застывает на полотенце. Запах её духов становится нестерпимым, потому что она опускается на край кровати.
В любой другой момент я бы выставил её пинками, но от выпитого алкоголя все реакции заторможены. Я смотрю на её шею, на оголившееся бедро. Знаю, что не должен, но отвести взгляд сложно.
— Где мой отец?
— Спит, конечно. Пётр много работает и очень устаёт.
Она произносит это с улыбкой, совершенно не смущаясь того, что сидит рядом полуголая. Словно получила надо мной какую-то власть. Дрянная фальшивая сука.
Я смотрю в её глаза и говорю то, что готов швырять ей в лицо каждый день:
— Ты его недостойна, дешёвка. А теперь свали отсюда на хер.
— Я пришла сюда не поболтать, — она пошло облизывает губы и в следующую секунду кладёт руку мне на член. Её лицо кривится в сочувственно-издевательской гримасе: — Всё ещё никакой реакции? И сколько же ты выпил?
Она сжимает мне пах и, даже несмотря на моё потрясение, получает незамедлительную реакцию. Я машинально перехватываю её ладонь. Хочу её убить и одновременно чувствую неконтролируемое возбуждение. В этом заключается разница между пьяным и трезвым. Умение делать правильный выбор.
Не прекращая по-проститутски мне улыбаться, она выдёргивает своё запястье и стягивает с себя майку. Меня прошибает ядерной похотью. У неё красивая грудь. Ненастоящая, но сделанная идеально.
— Сколько у тебя было женщин, Арс? — она щурит глаза, параллельно запуская руку мне под полотенце. Кровь стремительно льётся к паху, потому что она начинает мне дрочить. Я чувствую её острые ногти, её до омерзения гладкую кожу. Я ненавижу её в этот момент сильнее, чем способен, но и оттолкнуть от себя не могу.
Во рту пересохло, в виски словно залили свинца.
— Не твоё дело, сука.
— Они часто делали тебе минет?
Она смотрит мне в глаза, когда стягивает с меня полотенце. Не прекращает смотреть даже тогда, когда обхватывает губами мой член. Я дёргаю её за волосы, чтобы избавиться от грязного рта, а она лишь плотоядно скалит зубы. Знает, что сегодня она и меня переиграла, дешёвая развратная тварь.
Она снова дрочит мне рукой, и меня срывает. Я толкаю её голову обратно и, закрыв глаза, насаживаю на себя её рот, пока она давится своей слюной и мычанием. Это самое ненормальное, что может быть в мире, — желание делать этой суке больно. Больше её я ненавижу в этот момент только себя.
Она глотает мою сперму и смотрит на меня покрасневшими от слёз глазами. Желудок скручивается и поджимается к диафрагме. Я трезвею с каждой секундой. Её волосы всё ещё находятся в моей руке, а мир уже раскололся на до и после. И я понятия не имею, как мне с этим жить.
Шатаясь, я бреду в туалет, оставив её сидеть на полу. Там меня выворачивает в раковину прокисшим виски, шоком и желчью. Тело колотит озноб, свет, бьющий в глаза, уничтожает меня заживо. Я выхожу в спальню с твёрдым намерением её задушить, но там, к счастью или к сожалению, уже никого нет.
***
В тот день я уехал из дома ранним утром, ещё до того, как Луиза или отец могли проснуться. В моей новой квартире на тот момент полным ходом шёл ремонт, и мне пришлось снять номер в отеле. Я беспробудно пил неделю, чтобы забыть. Заливал в себя виски стаканами, не закусывая, но кадры дёргающейся головы и тёмных волос, зажатых в моей руке, всё равно пробивались сквозь дебри пьяного хаоса.
Я игнорировал звонки отца, просто потому что не мог с ним говорить. Тогда мне казалось, что я лишился этого права. Та ночь стала моим проклятием, нестираемым клеймом предательства. Я презирал свою мать за измены и сам поступил в разы хуже. Отец с детства научил меня отвечать за свои поступки, и тогда этот навык изрешетил меня насквозь. Побочная сторона ответственности — это умение чувствовать вину. Двадцать один — это полное совершеннолетие, и то, что я был пьян, вряд ли могло считаться достаточным оправданием.
Семь долгих дней я прокручивал в голове десятки способов, как жить с этим дальше, но не нашёл ни одного подходящего. Рассказать всё отцу означало разбить ему сердце и густо посыпать солью. Он, конечно, поверил бы мне и вышвырнул её из нашего дома, но это его сломало бы. Отец, как и я, — не умеет прощать предательство. Смог бы он простить меня? Я не был уверен. А у меня не так много людей, которыми я дорожу, чтобы рисковать.
Продолжение следует…
Контент взят из интернета
Автор книги Салах Алайна