Гуляйпольский самородок
Вся большая история начинается с какой-нибудь мелочи. С мужика, которому надоело гнуть спину на чужой земле, с солдата, уставшего кормить вшей в окопах, или, как в нашем случае, с невысокого, болезненного на вид юноши, вернувшегося из неволи в родное захолустье. Весной 1917 года в Гуляйполе, большое село на юге тогдашней Екатеринославской губернии, прикатил Нестор Махно. За плечами у него было восемь лет Бутырской тюрьмы, туберкулёз, ослабленное допросами здоровье и голова, набитая книжными идеями анархизма от сокамерников-теоретиков.
Для большинства односельчан он был просто сыном батрака, с юности связавшимся с дурной компанией, которая решала вопросы социальной справедливости весьма радикальными методами. Но время было такое, что именно такие люди, с огнём в глазах и опытом тюремной «академии», внезапно оказывались нужнее всего. Пока в Петрограде и Киеве интеллигенты в пенсне делили портфели и спорили о судьбах государственности, Махно занялся делом, понятным любому крестьянину.
Он не стал толкать длинные речи о безвластном будущем и федерации вольных коммун. Он просто сказал: «Земля — ваша. Помещики — вон». И когда местные богатеи, владельцы экономий и заводов, отказались по-хорошему поднять зарплаты рабочим, Махно не стал писать жалобы в столицу. Он со своей «Чёрной гвардией» — компанией таких же отчаянных парней — просто пришёл к ним в контору и предъявил настолько весомые аргументы, что условия отныне стали диктовать те, кто работает.
Это было просто, грубо и невероятно эффективно. Крестьяне, веками мечтавшие о своей земле, увидели в нём не теоретика, а практика. Человека, который не обещает, а делает. Он разоружил помещиков, организовал Крестьянский союз, потом возглавил местный Совет, походя объявив себя комиссаром района. Вся власть, о которой так любили говорить большевики, в Гуляйполе и окрестностях действительно перешла к Советам, вот только Советы эти были свои, махновские, и на столичных вождей смотрели с большим прищуром.
Осенью 1917 года, не дожидаясь никаких декретов, гуляйпольский съезд Советов постановил: всю помещичью и церковную землю конфисковать и поделить. С точки зрения закона это был произвол, но с точки зрения мужика — высшая справедливость. Именно этот акт сделал Махно тем, кем он стал — «батькой» для десятков тысяч крестьян.
Он дал им то, чего они хотели больше всего на свете, и они были готовы идти за ним хоть в огонь, хоть в воду. Они были готовы следовать за ним против немцев, против красных, хоть против белых. Он стал их знаменем и их надеждой в мутные времена перемен.
Государство, которое не хотело быть государством
Когда в 1918 году на Украину пришли немцы с австрийцами, чтобы помочь новоиспечённой Центральной Раде навести порядок, для Махно и его сторонников это означало только одно: помещики вернутся. И они действительно начали возвращаться, при поддержке оккупационных штыков, требуя обратно землю и применяя к непокорным старые дедовские методы убеждения. Тут-то и родилась Революционная повстанческая армия Украины (РПАУ). Она выросла из небольших партизанских отрядов, после визита которых имения начинали светиться в ночи, поезда меняли маршрут на кювет, а чиновники гетмана Скоропадского завершали свою карьеру на телеграфных столбах.
Махно оказался не только толковым агитатором, но и блестящим тактиком-самородком. Его оружием стали внезапность, скорость и поддержка местного населения. Его армия — это были не солдаты в казармах, а крестьяне, которые днём пахали землю, а ночью брали в руки обрезы и винтовки, садились на тачанки и летели наносить визиты врагу. Знаменитая тачанка, простая крестьянская рессорная повозка с пулемётом «Максим», направленным назад, стала символом этой войны. Она позволяла вести ураганный огонь по преследующей кавалерии и мгновенно уходить от погони.
Махновцы довели эту тактику до совершенства. Они появлялись из ниоткуда, наносили удар и растворялись в степи, где каждый хутор был для них домом. На пике своего могущества эта армия насчитывала под сто тысяч бойцов, имела бронепоезда, артиллерию и даже несколько аэропланов. Но самое удивительное происходило в тылу. На огромной территории, получившей название Вольная территория, Махно пытался построить то, о чём читал в книжках — анархическое общество. Вся власть на местах принадлежала «вольным трудовым советам» крестьян и рабочих, которые должны были сами решать все свои дела.
В Гуляйполе и других городах, которые удавалось отбить, отменялись все законы, кроме тех, что принимали сами жители. Предприятия переходили под рабочий контроль. Провозглашалась свобода слова, печати, собраний. Конечно, на практике всё выглядело не так радужно. «Свобода» часто превращалась во вседозволенность, а экономика держалась на «реквизициях» — попросту говоря, на экспроприации ценностей у захваченных городов и поездов.
Чтобы содержать армию, нужны были деньги, оружие, одежда, и махновские казначеи беззастенчиво «выкачивали» их из банков и буржуазии Екатеринослава, Александровска, Мариуполя. Это была странная республика без границ, без столицы, без правительства, постоянно воюющая на два, а то и на три фронта.
Парадокс заключался в том, что Махно, отрицавший любое государство, был вынужден создать собственную, весьма эффективную военную машину, с контрразведкой, системой снабжения и даже своей идеологической секцией. Он строил антигосударство, которое, чтобы выжить, всё больше приобретало черты самого настоящего государства — с принудительной мобилизацией, где несогласным быстро объясняли их неправоту, и с культом вождя, того самого «батьки», без которого вся эта вольница развалилась бы за неделю.
Враг моего врага — временный попутчик
В круговерти Гражданской войны Махно приходилось быть не только атаманом, но и дипломатом. Правда, дипломатия у него была специфическая, замешанная на лютой ненависти к одним и глубоком недоверии ко всем остальным. Главным и абсолютным злом для него и его крестьянской армии были белогвардейцы. Деникин, Врангель и прочие носители идеи «единой и неделимой» были для махновцев прямыми наследниками тех самых помещиков и царских чиновников, с которыми они боролись всю жизнь.
Белые несли с собой реставрацию старых порядков, а значит — возвращение земли прежним хозяевам и конец крестьянской вольнице. Поэтому в борьбе с ними Махно не знал компромиссов. Когда осенью 1919 года войска Деникина, взяв Орёл, рвались к Москве и казалось, что советской власти остались считанные недели, именно Махно нанёс им удар ножом в спину. Его армия, прорвав фронт, ушла в дерзкий рейд по белым тылам. Сотни километров по вражеской территории, захват ключевых узлов снабжения — Бердянска, Мариуполя, и, наконец, родного Гуляйполя.
Деникину пришлось снимать с московского направления свои лучшие части, кавалерийские корпуса Шкуро и Мамонтова, чтобы заткнуть эту дыру в тылу. Наступление на Москву захлебнулось. Махно, сам того не желая, спас большевиков, которых ненавидел ненамного меньше. Он потом с горечью писал: «Главный наш враг, товарищи крестьяне, — Деникин. Но коммунисты — всё же революционеры… С ними мы сможем рассчитаться потом».
Совершенно иначе строились его отношения с украинскими националистами Симона Петлюры. Идеологически они были бесконечно далеки. Махно с его интернационализмом и анархизмом презирал «самостийников» с их идеей национальной украинской державы. В декабре 1917 года съезд в Гуляйполе вынес резолюцию, не сулившую Центральной Раде ничего хорошего. Но война диктовала свои законы. Когда появлялся общий враг, например, Деникин, вчерашние противники могли стать временными союзниками.
Дважды Махно заключал с Петлюрой ситуативные союзы. Цель была одна — получить оружие и боеприпасы, которых у повстанцев вечно не хватало. Но вероломства в этих союзах было больше, чем доверия. В первый раз, получив от петлюровцев оружие, махновцы обманом заняли у них Екатеринослав. Во второй раз, договорившись о совместных действиях, Махно, по свидетельствам очевидцев, всерьёз планировал устроить Петлюре окончательное прощание, по сценарию, уже опробованному на атамане Григорьеве.
Для него все эти «государственники» — и белые, и жёлто-голубые — были врагами крестьянской свободы. Просто одни были врагами экзистенциальными, а другие — временными, которых можно было использовать и выбросить. Примечательно, что при всей суровости времени, Махно, в отличие от многих, жёстко пресекал в своей армии этнические чистки. Для анархиста-интернационалиста это было делом принципа, и зачинщикам подобных бесчинств быстро и навсегда объясняли ошибочность их взглядов.
Два танго с большевиками
Отношения Нестора Махно с большевиками — это история двух страстных, но обречённых союзов, закончившихся двумя жестокими разводами. Ни с кем он не сотрудничал так тесно и ни с кем не воевал так ожесточённо. На первый взгляд, у них было много общего. И те, и другие были революционерами, ненавидели старый мир, помещиков и капиталистов. Летом 1918 года, когда немцы вытеснили его из Украины, Махно даже съездил в Москву, где встречался с видными большевиками, включая Ленина и Свердлова. Говорят, Ленин был впечатлён крестьянским вожаком, назвав его человеком, «полным самоотверженности и преданности интересам трудящихся масс».
Но уже тогда проявились и фундаментальные разногласия. Махно рассказывал вождям о «вольных советах» на местах, а те в ответ — о жёсткой диктатуре пролетариата и централизации власти. Это были два разных взгляда на революцию. Тем не менее, в начале 1919 года, столкнувшись с угрозой со стороны Петлюры и Деникина, они заключили первый союз. Повстанческая армия Махно влилась в состав Красной Армии как 3-я Заднепровская бригада, сохранив при этом внутреннюю автономию и своих командиров.
Союз был выгоден обоим: красные получали на опасном участке фронта боеспособную и популярную в народе армию, а Махно — так необходимые ему патроны, снаряды и винтовки. Но идиллия длилась недолго. Конфликт был заложен в самой природе их движений. Большевики строили жёсткое, централизованное государство, где всё подчинялось партии. Для них махновская вольница с её анархизмом, выборностью командиров и неприятием комиссаров была опасной ересью, «партизанщиной». Особенно яростно на Махно ополчился глава Реввоенсовета Лев Троцкий, видевший в нём угрозу для дисциплины в армии.
В свою очередь, Махно и его люди не принимали большевистскую продразвёрстку, считая её грабежом крестьян, и деятельность особых отделов. Пресса с обеих сторон поливала вчерашних союзников грязью. Разрыв произошёл в июне 1919 года, когда под натиском белых махновцы отступили, оголив фронт. Троцкий объявил Махно вне закона. Но даже после этого Махно не стал воевать с красными, сосредоточившись на борьбе с Деникиным.
Второй союз был заключён осенью 1920 года, когда в Крыму засел барон Врангель. Большевикам снова понадобилась отчаянная храбрость и знание местности махновцев для штурма Перекопа. Махно, отвергнув предложения Врангеля о союзе и отправив его парламентёра в последний путь, снова пошёл на сделку с красными. Его отряды под командованием Семёна Каретникова совершили почти невозможное: по ледяной воде форсировали Сиваш и ударили в тыл врангелевцам, во многом предрешив исход битвы.
А через несколько дней после победы командование Южного фронта под руководством Фрунзе отдало приказ устроить недавним союзникам "тёплый" приём. Началась охота. Отряды махновцев, оставшиеся в Крыму, были обезоружены и отправлены в вечность. Сам Махно с остатками армии, прорвав несколько заслонов, с боями ушёл в родные степи. Большевикам анархический крестьянский проект был больше не нужен. Они побеждали в Гражданской войне и больше не собирались терпеть у себя под боком вооружённую и неподконтрольную им силу, предлагавшую народу альтернативный путь.
Деньги с черепами и билет в один конец
Гражданская война была не только войной армий и идей, но и войной экономик, а точнее — их полного коллапса. По стране ходили тысячи видов денег, от царских «катеньок» и «петенек» до наскоро отпечатанных бумажек всевозможных правительств, атаманов и городских управ. Ценность этих «валют» стремилась к нулю, и настоящими деньгами были хлеб, соль, патроны и самогон. Белые генералы, вроде Колчака, подкрепляли свои рубли частью золотого запаса империи, а Юденич печатал деньги в Стокгольме под займы от европейских держав. Петлюра завёл свои карбованцы, которые рисовал талантливый художник, но это не делало их более ценными.
На этом фоне Нестор Махно, как всегда, проявил оригинальность. Своих денег он не печатал — не было ни времени, ни возможностей. Он использовал то, что удавалось захватить, ставя на купюрах свои надпечатки. Часто это были дерзкие лозунги или просто печать штаба РПАУ. Легенда приписывает ему и купюры с юмористическими надписями вроде «Гоп, куме, не журысь, у Махна гроши завелись!» и даже с изображением черепа с костями. Хотя подлинность последних историки ставят под сомнение, они отлично отражают дух махновщины — чёрный юмор посреди кровавого хаоса.
Основным источником финансирования армии были, конечно, не эти художества, а контрибуции с захваченных городов. Екатеринослав, Александровск, Бердянск, Мариуполь — каждый город, перешедший под контроль повстанцев, должен был раскошелиться на десятки миллионов рублей на содержание «освободителей». Но после окончательного разрыва с большевиками этот источник иссяк. Кольцо вокруг Вольной территории сжималось.
Красная Армия, освободившись от белых, бросила на борьбу с Махно свои лучшие силы. Крестьяне, измученные годами войны и соблазнённые большевистским НЭПом, который заменил грабительскую продразвёрстку на более вменяемый продналог, всё меньше поддерживали «батьку». Его армия таяла. Летом 1921 года, после беспрерывных боёв и скитаний, Махно с небольшим отрядом самых преданных бойцов прорвался через границу в Румынию.
Так начался его последний, самый длинный поход — поход в эмиграцию. Румыния, Польша, где его судили и оправдали, Данциг, Германия и, наконец, Франция. Человек, который командовал стотысячной армией и контролировал территорию размером с иное европейское государство, оказался никому не нужным беженцем. Он жил в бедности, работал плотником и рабочим на киностудии, писал мемуары и бесконечно спорил с другими эмигрантами-анархистами.
Он угас в Париже в 1934 году от костного туберкулёза, обострившегося в царской тюрьме. Прах «батьки» замуровали в стене колумбария на кладбище Пер-Лашез, рядом с парижскими коммунарами. Так закончилась история человека, который попытался построить на отдельно взятом куске земли общество без власти, но в итоге потерял всё, включая родину.