Утро, яичница и другие признаки конца света (или хотя бы конца лета)
Конец августа — это как последний аккорд в симфонии, которую никто не заказывал, но все вынуждены слушать. Он приходит тихо, без объявления войны, но с такой уверенностью, будто уже давно здесь, просто ждал, когда мы его заметим. Утро начинается не с петухов, потому что в городе петухи — редкость, почти как честные политики. Оно начинается с ливня. Не того, что стучит в окно, как вежливый сосед, а того, что словно решил лично отомстить за всё лето: за жару, за отпуска, за барбекю, за то, что мы слишком много смеялись под открытым небом, словно не замечая, как время смеётся в ответ.
За окном — серость. Не просто серость, а серость конца августа: плотная, влажная, с привкусом усталости и лёгким намёком на осень, которая уже примеряет шляпу и репетирует мрачный монолог о бренности бытия. Дождь стучит в стекло, как будто хочет войти, но не знает, где ключ. Я смотрю на него и думаю: «Ну и зачем ты пришёл? У нас тут и без тебя депрессия на подхвате». Но он не слушает. Он просто льёт. И льёт. И льёт. Как будто у него вчера был плохой терапевт, и теперь он отыгрывается на нас.
Среда. Не вторник, не четверг, не выходной. Среда — это сердце недели, но оно, видимо, пережило инфаркт. Среда — это когда ты уже забыл, как началась неделя, но ещё не веришь, что конец близок. Это день, когда кофе пьёшь не для бодрости, а как антидепрессант. Я встаю не потому, что хочу, а потому, что пол не может вечно поддерживать мою горизонтальную философию бытия. Кто-то сказал: «Утро — это второе дыхание жизни». Что ж, тогда у меня, видимо, хроническая одышка.
На кухне пахнет прошлой ночью: остатками ужина, забытым чаем и чем-то, что, возможно, было живым ещё вчера вечером. Открываю холодильник. Холодильник — как зеркало души: чем старше, тем больше в нём неожиданных сюрпризов. Там лежит помидор, который, судя по цвету, прошёл через три войны и не уверен, стоит ли ему жить дальше. Колбаса — с намёком на плесень, но с достоинством. Яйца — последние, как в апокалиптическом фильме, где герой говорит: «У нас осталось три яйца. Решайте, что важнее — завтрак или надежда».
Я решаю, что важнее — завтрак. Надежда подождёт. Она привыкла.
Разбиваю яйцо. Оно падает на сковороду с таким звуком, будто говорит: «Ну что, опять? Опять ты решил, что я — не я, а твой завтрак?» Я молчу. Виновато смотрю в окно. Дождь не осуждает. Он просто продолжает лить, как будто знает, что в этом мире всё временно — и дождь, и яйца, и мы сами.
Режу колбасу. Она хрустит, как будто сопротивляется. Нарезаю помидор кубиками. Он мягкий, как воспоминание о лете. Я смешиваю всё это на сковороде, и в этот момент происходит чудо: из хаоса, из остатков, из того, что почти испортилось, рождается что-то тёплое, дымящееся, пахнущее надеждой и жиром. Яичница с помидорами и колбасой — это не просто еда. Это акт сопротивления. Против утра. Против среды. Против дождя. Против конца августа. Это маленький бунт в форме овала на тарелке.
Я сажусь за стол. Кофе — чёрный, крепкий, как совесть после вранья. Первый глоток — как пощёчина от реальности: «Очнись, ты ещё жив». Второй — уже мягче, почти утешительный. Третий — и ты начинаешь верить, что, может быть, всё не так уж плохо. Может быть, даже дождь — это не конец, а просто душ для города. Может быть, среда — это не середина падения, а середина подъёма. Может быть, яичница — это символ: из разбитого получается целое.
И тут я слышу шорох.
Не из окна. Не из холодильника. Из-под дивана.
Шорох, как будто кто-то переставил ботинок. Или вздохнул. Или… чихнул.
Я замираю. Кофе зависает в воздухе. Яичница смотрит на меня так, будто знает что-то, чего не знаю я.
— Кто здесь? — спрашиваю я, понимая, что звучу как герой дешёвого ужастика.
Ответа нет. Только тишина. И дождь. И ощущение, что за тобой наблюдают. Не с улицы. Не из прошлого. А из-под дивана. Из того места, куда ты складываешь потерянные носки и книги, которые обещал дочитать.
Через минуту появляется он.
Маленький. В пыльном свитере, который, кажется, вязала бабушка в 1947 году. Нос — как у картошки, глаза — как у совы, только уставшей. В руках — чайная ложка и огрызок морковки.
— Ну что, опять завтракаешь? — спрашивает он, присаживаясь на край табуретки, хотя я не помню, чтобы ставил её.
— Ты... кто ты? — шепчу я.
— Домовой, — отвечает он, берёт кусочек колбасы с моей тарелки и отправляет в рот. — А ты, как обычно, завтракаешь так, будто завтра конец света. Хотя завтра просто четверг.
Я смотрю на него. Он жуёт. С довольным видом. Как будто всю жизнь мечтал съесть колбасу из чужой яичницы.
— Ты... живёшь у меня? — спрашиваю я.
— Ну а где мне жить? В общежитии для домовых? У нас там очередь с 1987 года. Я здесь уже пятнадцать лет. Ты даже не заметил.
— Но... я тебя никогда не видел!
— А ты в зеркало смотришь? — фыркает он. — Тоже себя не замечаешь. Я тебя каждый день вижу. Вижу, как ты встаёшь, как ругаешься на будильник, как забываешь выключить утюг. Вижу, как ты плачешь, когда думаешь, что никто не видит. Вижу, как ты улыбаешься, когда слышишь старую песню. Я — твой домовой. Я — хранитель твоего хаоса.
Я молчу. Кофе остыл. Яичница — тоже. А дождь всё льёт.
— И... что ты здесь делаешь? — наконец спрашиваю я.
— Поддерживаю порядок, — говорит он, вытирая рот рукавом. — Ну, в меру своих сил. Выключаю газ, если ты забыл. Ставлю цветы на свет. Иногда мою посуду. Иногда — нет. Я не робот. У меня тоже бывают плохие дни.
— Ты... моешь посуду?
— Только когда ты особенно долго не подходишь к раковине. А то бывает, что там такой налёт, что даже плесень стесняется появляться.
Я смотрю на раковину. Там действительно гора. Я краснею.
— И... ты ешь мою еду?
— Ну а что мне — траву жевать? Я не козёл. У меня обмен веществ. Я тоже должен питаться. Хотя, честно говоря, твоя яичница — не лучшее, что я пробовал. Слишком много соли. И помидор перезрелый. Но… ты стараешься. Это видно.
Я смотрю на свою тарелку. Внезапно она кажется мне не просто завтраком, а чем-то большим. Попыткой. Проявлением жизни.
— А почему ты появился только сейчас? — спрашиваю я.
— Потому что конец августа, — говорит он, глядя в окно. — Самое время для признаний. Когда лето уходит, а осень ещё не пришла, когда дождь стучит по окну, словно хочет что-то сказать, а люди сидят и жуют яичницу, как будто это спасёт мир… В такие моменты можно быть честным.
Он делает паузу. Затем добавляет:
— И ещё... ты оставил дверь на балкон открытой. Я замёрз.
Я встаю, иду к балкону и закрываю его. Возвращаюсь. Домовой сидит, держит в руках чайную ложку и смотрит на меня.
— Почему ты не сказал раньше? — спрашиваю я.
— А смысл? Ты бы не поверил. Люди верят только в то, что можно потрогать. А я — не то, что можно потрогать. Я — то, что можно почувствовать. Когда ты вдруг вспоминаешь, что забыл выключить свет, а он уже выключен. Когда ты теряешь ключи, а они находятся сами. Когда ты думаешь, что ты один, и вдруг появляется ощущение, что кто-то рядом.
Я сажусь. Беру ложку. Доедаю яичницу. Она вдруг становится вкуснее.
— А... ты всегда будешь здесь? — спрашиваю я.
— Пока есть дом, — отвечает он. — А дом — это не стены. Дом — это когда кто-то ждёт. Когда кто-то моет за тебя посуду. Когда кто-то крадёт кусочек колбасы, но оставляет тебе последнее яйцо. Когда кто-то смотрит, как ты живёшь, и не осуждает. Даже если ты ешь яичницу с заплесневелой колбасой.
Я улыбаюсь. Впервые за утро.
— А если я перееду?
— Тогда я перееду к тебе. Если ты будешь так же плохо готовить.
Мы смеёмся. Тихо. Как будто боимся разбудить дождь.
За окном по-прежнему льёт. Но теперь это не враждебный шум. Это как музыка. Как ритм. Как пульс города, который, несмотря ни на что, продолжает биться.
Домовой встаёт.
— Мне пора. Надо проверить, не течёт ли у тебя кран в ванной. Опять.
— Подожди, — говорю я. — А как тебя зовут?
Он оборачивается. Улыбается.
— Зови меня... Среда. Потому что я тоже не люблю вторники.
И исчезает. Не в дыму, не во вспышке света. Просто — нет. Как будто его и не было. Только чайная ложка лежит на столе. И кусочек морковки. И ощущение, что ты не один.
Я допиваю кофе. Он уже остыл. Но это не важно.
Я встаю. Мою посуду. Даже ту, что стояла здесь с прошлой недели. Вытираю стол. Ставлю цветы на свет. Проверяю кран.
Не подтекает.
Я смотрю в окно. Дождь постепенно стихает. Где-то за тучами, возможно, уже показывается солнце. Лето уходит. Приходит осень. Среда остаётся.
А я просто стою и думаю: может быть, смысл жизни не в том, чтобы всё контролировать. Может быть, смысл — в яичнице с помидорами и колбасой, в кофе, в дожде, в маленьком домовом в свитере, который ворует еду, но следит за тобой.
Может быть, смысл в том, чтобы знать: даже в самый серый день, в самую серую среду, в самый конец августа — кто-то рядом. Кто-то, кто не требует многого. Кто просто хочет, чтобы ты выключил газ. И оставил ему кусочек колбасы.
Вот и всё. Вот и вся философия. Вот и утро.
А теперь можно жить дальше.