В туманном утреннем свете бакалейная лавка мистера Хиггинботама казалась островком спокойствия в бушующем океане Лондона. Стеклянные банки с леденцами выстроились в идеальные ряды, пахло корицей и старинными деревянными полками. Сам мистер Хиггинботом, человек в накрахмаленном фартуке, пересчитывал монеты с тихой сосредоточенностью хранителя древних тайн.
Идиллию нарушило появление молодого человека в потрёпанном пальто.
— Мне бы чаю, — проговорил он, и в голосе его звенела тревога. — Самого обычного. Только не из тех пачек, что на витрине. Из той, что под прилавком. В синей обёртке.
Мистер Хиггинботом не поднял глаз, продолжая раскладывать монеты по стопкам.
— У нас нет чая в синей обёртке, — ответил он с вежливой холодностью. — Могу предложить «Ассам» или «Эрл Грей». Оба превосходного качества.
Молодой человек нервно провёл рукой по волосам.
— Он должен быть. Мне сказали... Мне сказали, что только вы можете помочь. Речь идёт о господине Элджерноне.
В лавке повисла тишина, нарушаемая лишь тиканьем старинных часов с кукушкой. Продавец медленно поднял голову. Его глаза, обычно подёрнутые дремотой, теперь были остры и внимательны.
— Господин Элджернон не пользуется моими услугами, — произнёс он чётко, отчеканивая каждое слово. — И я советую вам забыть эту фамилию.
Но незнакомец не отступал. Он наклонился ближе, и его шёпот казался громким в тихой лавке.
— Он пропал. Вчера вечером. Осталась только эта... — Рука в перчатке дрожала, когда он протягивал смятую этикетку от чая. На жёлтой бумаге была изображена незнакомая эмблема — дракон, обвивающий чашку.
Мистер Хиггинботом взглянул на этикетку, и его лицо стало похоже на маску из чистого льда. Он молча взял этикетку, разорвал её на мелкие кусочки и бросил в жестяное ведро для мусора. — Вы ошиблись лавкой, молодой человек. Возможно, вам нужна аптека. Или доктор.
Внезапно дверь лавки распахнулась, впуская порыв сырого ветра. На пороге стоял высокий господин в безупречном костюме и с тростью с серебряным набалдашником.
— Хиггинботом, — произнёс он без всяких приветствий. — Мне нужна корица. Цейлонская. Партия номер семь.
Владелец лавки замер. Глаза его метнулись к несговорчивому посетителю, затем к новоприбывшему. Воздух наполнился невидимым напряжением, будто перед грозой.
— Партия номер семь кончилась на прошлой неделе, — наконец выдавил он. — Могу предложить индийскую. Не хуже.
Незнакомец у двери усмехнулся — коротко и сухо.
— Как жаль. Господин Элджернон так её любил. Особенно в своём последнем ужине.
Слова повисли в воздухе, тяжёлые и зловещие. Молодой человек в потрёпанном пальто отступил на шаг, лицо его побелело. Мистер Хиггинботом медленно выпрямился. Его рука исчезла под прилавком.
Тиканье часов внезапно остановилось. Кукушка не вылетела. В лавке стало так тихо, что было слышно, как за окном проезжает экипаж.
— Я, пожалуй, пойду, — прошептал молодой человек и, не дожидаясь ответа, бросился к выходу, расталкивая высокого господина.
Дверь захлопнулась. Двое мужчин остались одни среди банок с вареньем и мешков с мукой. Высокий господин опёрся на трость.
— Партия номер семь, Хиггинботом. Не заставляйте меня повторять.
Мистер Хиггинботом медленно вынул руку из-под прилавка. В ней не было ни оружия, ни пачки чая. Только старая тряпка для пыли.
— Лавка закрыта, — произнёс он глухо. — По техническим причинам.
Он повернулся и стал стирать несуществующую пыль с идеально чистых банок, поворачиваясь спиной к незваному гостю. Тот постоял ещё мгновение, затем резко развернулся и вышел, громко хлопнув дверью.
Часы с кукушкой снова пошли. Стрелки показывали ровно половину девятого. Мистер Хиггинботом подошёл к двери, повернул ключ и повесил табличку «ЗАКРЫТО». Его руки слегка дрожали. Он посмотрел на жестяное ведро, где лежали клочки жёлтой бумаги, и вздохнул так глубоко, будто воздух в лавке вдруг стал слишком густым и тяжёлым.
За прилавком, в самом дальнем углу, стояла ничем не примечательная жестяная банка без этикетки. Мистер Хиггинботом дотронулся до неё пальцем, провёл по холодному металлу и прошептал всего два слова:
— Прости, Элджернон.
Потом погасил свет и остался стоять в темноте, слушая, как за окном продолжает жить огромный, ничего не подозревающий город.