Я стоял, прислонившись к ледяному стеклу вагона, и смотрел, как за окном мелькают убогие пригородные пейзажи, сменяясь потом серыми бетонными коробками спальных районов. Позади – триста шестьдесят пять дней. Позади – сапоги, натёртые в кровь, «дух» первого полугодия, тоска, спрессованная в чёрные кирпичики дней. Впереди – всё.
И она.
Катя. Её голос в трубке всё это время был не якорем – кислородной маской. Сначала робкие, вежливые звонки: «Как ты? Как служба?». Потом – чаще. Смех, который казался таким близким, будто она стояла за спиной. А чаще – шёпот после отбоя, сдавленные слёзы. «Скучаю ужасно.Каждый день считаю. Жду. Всё будет хорошо, я уверена. Ты только вернись». И самое главное,сказанное с вызовом, будто саму себя убеждая: «Выдержим. Я же взрослая. Мне ничего не надо, только тебя. Это же ерунда, потерплю». Она сказала, что готова меня ждать для отношений. Я, конечно, был согласен, но её попросил хорошо подумать об этом, так как если ждёшь, то сексуальных связей быть не может. А она очень требовательный человек в этом плане, считая, что это для здоровья. Она твёрдо стояла на своём, что она готова к этому. Мы общались почти каждый день, и она почти каждый разговор плакала и говорила, что очень скучает и ждёт меня. Что всё хорошо, и терпения в её потребности у неё полно.
Я верил. Цеплялся за этот голос, как за доску в кораблекрушении. Потому что иначе этот последний, самый тягучий отрезок службы превращался в бессмысленную каторгу.
«Рязань, конечная!» – прохрипел динамик. Сердце ёкнуло,ударив об рёбра. Вот он, тот самый день.
Дверь открыла она. В простой серой футболке, спортивных штанах, без капли макияжа. Волосы собраны в небрежный хвостик, на щеке – маленькая родинка, которую я помнил в мельчайших деталях. Пауза. Её глаза – широко распахнутые, испуганные, счастливые. А потом – объятия, в которых сломались все мои рёбра, смех, перемешанный со слезами, и весь мир сузился до размеров её прихожей, до запаха её шампуня и жареной картошки, доходящей с кухни.
— Заходи, заходи же, стоишь как столб! – засмеялась она, вытирая ладонью щёки. Её мать, Валентина Ивановна, выглянула из кухни, улыбаясь во весь свой широкий, добрый рот.
— Сашка, наконец-то! А мы уж заждались! Иди, садись, сейчас поедим.
Это был не месяц. Это был один долгий, яркий, непрерывный день. Мы варились в собственном соку, как в коконе. Гуляли до ночи по спящему городу, пили тёплое пиво у реки, смотрели старые фильмы, валяясь на ковре в гостиной. Я просыпался и первым делом искал её взгляд. Она была повсюду.
— Ты не передумаешь? – как-то утром спросил я, обнимая её сзади, пока она мыла посуду. – Жить с дембелем. С нищим, по сути. —Ты что, – она обернулась, и мыльные пузыри остались у неё на носу. – Я же ждала. Это моя инвестиция. В наше будущее.
Через неделю мои вещи скромно потеснили её девичьи штучки в шкафу. Валентина Ивановна только поддакивала: «Молодые должны быть вместе!» Я начал дышать полной грудью, забывая о казарменной вони, тупой муштре и тоске. Рубец от службы затягивался.
А потом этот идеальный, хрустальный шар разбился о бытовую, дурацкую случайность.
Она слушала какую-то попсу с телефона, колотя котлеты на кухне. Я зашёл за водой и услышал не только навязчивый барабанный бой, но и мужской голос, шедший из динамиков следом за композицией. Голос, который что-то рассказывал, низкий, с хрипотцой, с неприличной, панибратской интонацией.
Катя, увидев моё выражение лица, тут же выключила телефон. Ложка с грохотом упала в раковину.
— Что-то не то включила… — пробормотала она, избегая моего взгляда. — Это… старый друг. Пересылали друг другу смешные голосовушки. Затесалась старая.
Но был какой-то фальшь в её голосе. Я молча, не отрывая от неё взгляда, протянул руку. Она замерла, потом с поражённым видом, будто я потребовал её паспорт, сунула мне в ладонь телефон. Лицо стало восковым.
Я вышел на балкон. Зажигалка дрожала в руках. Внутри всё переворачивалось, сжималось в тугой, болезненный комок. Запись была не одна. Десятки. Переписка в мессенджере, которую она забыла удалить. Даты. Фотография его машины – чёрная иномарка. И главная дата – та, что горела красным углём: последний разговор за день до моего приезда.
«Заезжаю за тобой в семь. „Вояж“, как в прошлый раз?» Её ответ:«Окей».
Её же слова мне в трубку в тот вечер: «Сидим с братишкой, уроки делаем. Устала, голова раскалывается. Никуда не хочется. Только бы ты уже приехал. Так сильно жду…»
Я вернулся в комнату. Она сидела на краю кровати, уничтоженная, уже всё понявшая. Слёзы молча текли по её щекам.
— Ну? – выдавил я. Голос был чужим, сиплым, будто я неделю не пил воды. – Это и есть твоё «жду»? «Вояж»? Это твой «братишка» на чёрной иномарке?
Она начала рыдать, захлёбываясь. История лилась скомканно, прерывисто, увязая в самооправданиях.
— Саш… Я не знала, как тебе сказать… Мне так стыдно, ты не представляешь! Я ненавижу себя за это! Он просто… он появился в самый сложный момент. У меня были проблемы с мамой, я нервничала перед твоим приездом, боялась, что мы не сойдёмся… Голова болела постоянно. А он… он успокаивал. Возил кататься. С ним было легко. Я… я просто расслабилась.
Слово повисло в воздухе, жирное и пошлое.
— Расслабилась? – я рассмеялся, и смех звучал как лай больной собаки. – В «Вояже»? По многу раз? Это как понимать, Кать? Как лечебная процедура? Для снятия головной боли? Для здоровья?
— Один раз это случилось! Потом ещё один! Потом я не знала, как остановиться! – всхлипывала она, уткнувшись лицом в подушку.
— А остальные девять? Десять? – спросил я, глядя в потолок, где трещина образовывала причудливую карту предательства. – Это для закрепления лечебного эффекта? Курс процедур?
Она замолчала, потом прошептала еле слышно:
— Подумала… что раз уж так вышло, косяк совершён… ты всё равно узнаешь и бросишь меня… Какая разница, один раз или нет… Я не хотела терять тебя! Я правда ждала тебя! Ждала!
Логика абсурда. Предательство как квантовая физика – совершённый факт уже не зависит от количества. Я смотрел на неё – на скомканное, заплаканное, прекрасное лицо – и ненавидел себя за то, что внутри всё ещё что-то держалось. Мышечная память сердца оказалась сильнее разума.
— Ладно, — хрипло сказал я. — Всё. Кончилось. Забудем. Я сказал это ей. Но в первую очередь – самому себе.
Месяц мы ходили по квартире как призраки, разговаривали шёпотом, занимались любовью с ожесточением, пытаясь прожечь, выжечь калёным железом эту чёрную дыру между нами. Она стала идеальной девушкой: готовила мои любимые блюда, смеялась над моими шуткам, смотрела на меня влюблёнными глазами. И я почти начал верить в эту иллюзию.
Однажды вечером, в пятницу, она заёрзала на диване.
— Саш, а я… я к Ленке сегодня схожу? Она одна, с парнем поругалась. Поболтать хочет.
— Иди, — махнул я рукой, не отрываясь от телефона. — Я тебе не тюремщик. Только давай на такси, уже темно.
Она так и вспыхнула,бросилась меня целовать.
— Ты самый лучший! Я ненадолго!
Она ушла. Вернулась за полночь, притворно весёлая, пахнущая вином и чужими сигаретами.
— Ну как? Успокоила её? – спросил я, ворочаясь на кровати.
— Да вроде… – она потянулась. – Поговорили. Спать хочу.
Легли спать. Она прижалась ко мне спиной, и я чувствовал, как напряжено её тело.
На следующий день, вернувшись с работы, я снова взял её телефон. Чёртова мания самоуничтожения, желание ткнуть себя лицом в её ложь. И снова он. Новый звонок.
Мой вопрос был тихим и спокойным:
— Кать. А с кем ты вчера встречалась? Она замерла у плиты с половником в руке.
— Я же сказала… с Ленкой.
— Ленка, – я кивнул. – А чей это тогда номер набрал твой телефон, пока ты была у «Ленки»? Его. И зачем он тебе звонил вчера вечером?
Её лицо побелело. История понеслась, заплетаясь и противореча самой себе. Оказалось, она у подруги позвонила ему сама. Попросила встретиться, чтобы «объясниться», чтобы «поставить точку», сказать, что «тот, кого она ждала, приехал». Он приехал, я села в машину. Была ссора.
— Это он меня поцеловал! Схватил! Я не хотела! Я оттолкнула его! – голос её срывался на истерический визг. – Я потом всю дорогу ревела в машине! Я сказала, что люблю тебя! Я ему сказала, чтобы он больше не звал меня никуда!
Я слушал и видел её в чужой машине, в слезах, которые были не от раскаяния, а от самолюбования. «Ах, какая я несчастная, красивая, желанная, меня любят двое, я разрываюсь!» И этот поцелуй… Он был неизбежен, как закон тяготения для падающего камня.
Я молча подошёл к шкафу и стал выкидывать свои вещи в спортивную сумку. Она хватала меня за руки, падала на колени, её истерика разбивалась о каменное молчание, в которое я окончательно превратился.
— Саша, прости! Я всё объясню! Я люблю тебя! Это он ко мне пристаёт! Я ему всё сказала!
— Перестань, — тихо, почти шёпотом сказал я, глядя куда-то в пространство за её головой. — Всё уже объяснено. Ты всё уже сказала. Поступками.
Я сделал движение к двери. Она вцепилась в куртку.
— Куда ты? Ночь на дворе! Останься! Дай мне всё исправить! Ты же сам сказал, что забудем! — её голос был полон искреннего, животного ужаса перед одиночеством. Не перед потерей меня, а перед пустотой, которая должна была вот-завот наступить. Эта мысль пришла ко мне внезапно, с пугающей ясностью. Мне стало её жалко. Жалко это запутанное, слабое существо, которое само не знает, чего хочет.
Я тяжёло вздохнул. Сунул сумку обратно в угол.
— Ладно, — это слово снова вышло само собой, против моей воли. — Но это последний раз. Последний, Катя. Поняла?
Она кивала так часто,что голова могла оторваться, снова плакала, но теперь уже от облегчения, целовала руки, лицо, шептала клятвы.
Прошёл ещё один месяц. Месяц хрупкого, стеклянного перемирия. Мы ходили по квартире на цыпочках, избегали резких тем, спали, отвернувшись друг от друга. Она заискивала, пыталась угодить, но в её глазах я видел не покой, а всё тот же испуг и вечное, неиссякаемое ожидание драмы. Я пытался заставить себя забыть, внушить, что это просто ошибка, что всё наладится. Работал, приходил домой, ел то, что она готовила. Мы даже сходили в кино, как нормальная пара. Но внутри всё было мертво.
И вот однажды, вернувшись со смены на день раньше (бригаду отправили по домам после аварии на линии), я застал её за своим ноутбуком. Она резко захлопнула крышку, будто обожглась.
— Что ты тут делаешь? — спросил я без особого интереса.
— Да так… Фотографии смотрела, старые, — она нервно улыбнулась и побежала на кухню ставить чайник.
Вечером она ушла «к подруге помочь с выбором платья». Я остался один. И меня, как чёрта от ладана, потянуло к тому ноутбуку. Я знал, что найду. Я ждал этого. Жаждал окончательного, железного приговора, который позволит мне сломать эту жалкую пародию на отношения без угрызений совести.
Он не заставил себя ждать. Открытый мессенджер. Свежая переписка с тем самым «другом». Сегодняшняя.
Он: «Соскучился. Прокатимся? Потом ко мне? Может, в баньку? Снимим номер, как раньше».
Она: «Ох, с удовольствием бы… Но не могу сегодня. Уборка, генеральная, да и парень скоро с работы придёт. Как-нибудь в другой раз!»
Не «я не могу, потому что между нами всё». Не «отстань от меня, ублюдок». А «не сегодня». «Как-нибудь в другой раз». Деловито, без тени смущения. Как будто отменяла поход в кино из-за дождя, сохраняя билет на будущее.
В голове не было ни злости, ни боли, ни даже разочарования. Только пустота, густая, тяжёлая и окончательная, как бетон. Она не ждала меня. Она ждала, пока её жизнь будет заполнена кем-то. Кем угодно. Сначала мной – голосом из телефона, красивой идеей. Потом им – для «расслабления» и решения «головных болей». Потом мной живым – для бытового уюта, видимости «правильной» жизни и чтобы не сидеть одной по вечерам. А он оставался на горизонте – запасной аэродром и подтверждение её значимости. Бесконечные качели, где главное – не тот, кто рядом, а само движение, внимание, потребность быть желанной и необходимой хоть кому-то, лишь бы не оставаться наедине с собой.
Я закрыл ноутбук. Встал, подошёл к шкафу. На этот раз движения были спокойными, выверенными, без тени сомнений. Я складывал вещи в ту же спортивную сумку, не обращая внимания на то, что мнутся футболки. Она пришла через пару часов, шумная, пахнущая холодным воздухом.
— Всё, Ленка просто не знает, что выбрать!.. — она начала было, но замолкла, увидев сумку у двери и моё лицо. — Саша? Что случилось?
— Я прочитал твой «другой раз», — сказал я просто, застёгивая куртку. — Вы, кстати, скоро должны были встретиться? А то ты, может, не успеешь убраться.
Она замерла, и по её лицу пробежала целая гамма чувств: испуг, стыд, злость, а потом — та самая, знакомая теперь до тошноты, театральная обида.
— Ты снова в моих переписках лазил?! Да я же…
— Молчи, — перебил я её. Голос был тихим, но в нём было что-то, что заставило её заткнуться. — Всё уже сказано. Всем. И мне, и ему. Просто словами у тебя одно, а делами — другое. Я устал выбирать, каким твоим словам верить. Верить буду делам. Они красноречивее.
Я взял сумку и вышел, не хлопнув дверью. Она не побежала вслед. Наверное, уже набирала его номер, чтобы пожаловаться, как её «непоняли», и спросить, готов ли он ещё поехать в баню.
На улице шёл противный, мелкий дождь. Стекло в подъездной двери было холодным, как то самое в поезде полтора года назад. Только теперь за ним была не мечта, а обычная, потрёпанная, жёсткая жизнь. И самый главный, выжженный калёным железом урок: некоторые люди не способны ждать. Они не могут терпеть тишины и пустоты. Им всегда нужно, чтобы поезд был уже на перроне, желательно сразу несколько, чтобы был выбор. А иначе – скучно. И для их «здоровья» вредно. А твоё душевное здоровье — это твои и только твои проблемы.
В моём телеграм-канале — всё, чтобы не быть таким же аленем, как герой истории ⬇️