Николай Петрович проснулся оттого, что за окном истошно завыла сирена. Он сел на кровати, вслушиваясь. Тревожный, рваный звук метался по сонному двору, отражаясь от панельных стен, и медленно затихал вдали. Анна Ивановна, его жена, спала рядом, поджав под щеку сухую, морщинистую ладонь. Ее дыхание было ровным и тихим. Николай Петрович посмотрел на электронные часы на тумбочке. 3:14. Ночь.
Он осторожно встал, стараясь не скрипнуть старыми половицами, и подошел к окну. Во дворе было пусто и темно, лишь одинокий фонарь выхватывал из мрака детскую горку и мокрые от ночной росы качели. «Скорая» или полиция? Сердце, привыкшее за семьдесят два года к размеренному стуку, вдруг зашлось в неприятной аритмии. Старость, подумал он, это когда любая сирена среди ночи кажется предвестником беды, касающейся лично тебя.
Он вернулся в постель, но сон не шел. Мысли, как осенние листья, кружились в голове. Завтра нужно было сходить в поликлинику за рецептом на лекарства для Анны, потом в аптеку, потом на рынок за картошкой. Простые, будничные дела, из которых, как из кирпичиков, состояла их тихая, пенсионерская жизнь. Их единственный сын, Дмитрий, жил далеко, в столице. Работал программистом в какой-то большой фирме, вечно был занят. Звонил раз в неделю, по воскресеньям. «Пап, мам, как вы? У меня все нормально, работы много. Деньги нужны?» Деньги были не нужны. У них была пенсия, небольшие сбережения, отложенные «на черный день». Главное, чтобы у Димки все было хорошо. Он был их гордостью, их смыслом, их продолжением.
Николай Петрович уже почти провалился в дрему, когда в тишине квартиры раздался пронзительный, оглушающий телефонный звонок. Он подскочил, и сердце пропустило удар. Анна Ивановна тоже проснулась, испуганно сев на кровати.
— Кто это в такой час? — прошептала она, нащупывая на тумбочке очки.
Стационарный телефон в прихожей надрывался, не умолкая. В его трели было что-то зловещее, неотвратимое. Николай Петрович, накинув халат, пошел в коридор. Ноги были ватными. Он снял трубку.
— Алло, — сказал он, стараясь, чтобы голос не дрожал.
— Николай Петрович Орлов? — спросил резкий, властный мужской голос.
— Да. А кто это?
— Старший следователь ГУВД капитан Соколов. Ваш сын, Дмитрий Николаевич Орлов, с вами проживает?
Земля ушла из-под ног. Николай Петрович вцепился в холодную стенку, чтобы не упасть.
— Нет, он в Москве живет. Что-то случилось? С Димой что-то случилось?
Из комнаты вышла Анна Ивановна, бледная, с огромными от страха глазами. Она беззвучно шевелила губами, повторяя: «Что? Что с Димой?».
— Ваш сын только что стал виновником серьезного дорожно-транспортного происшествия, — отчеканил голос в трубке. — Он сбил человека на пешеходном переходе. Девушку. Она в тяжелом состоянии в реанимации.
Мир рухнул. Николай Петрович слышал, как за его спиной тихо вскрикнула и осела на пол Анна Ивановна. Но он не мог обернуться. Он был прикован к этой трубке, к этому голосу, который методично, слово за словом, уничтожал его жизнь.
— Как… как сбил? Дима? Он очень аккуратно водит…
— Это уже не имеет значения, Николай Петрович. Факт зафиксирован. Свидетели есть. Ваш сын задержан. Ему грозит уголовное дело по статье 264, часть третья. Это до семи лет лишения свободы.
Семь лет. Цифра обожгла мозг. Семь лет жизни его мальчика, его Димочки, будут вычеркнуты, растоптаны, брошены в тюремную грязь.
— Но… можно что-то сделать? — пролепетал он, сам не понимая, о чем спрашивает.
«Следователь» на том конце провода помолчал, словно обдумывая ответ.
— Вообще-то, разговор не телефонный. Но ситуация экстренная. Есть один вариант. Родственники пострадавшей готовы пойти на мировую, если им будет компенсирован моральный ущерб и затраты на лечение. Девушке предстоит сложная операция за границей. Сумма большая. Но в таком случае они забирают заявление, и мы можем переквалифицировать дело в административное. Штраф. И все. Ваш сын будет свободен.
Надежда. Тоненький, дрожащий лучик пробился сквозь мрак отчаяния.
— Какая… какая сумма? — выдавил из себя Николай Петрович.
— Два миллиона рублей.
Николай Петрович чуть не выронил трубку. Два миллиона. У них не было таких денег. Все их сбережения, которые они копили всю жизнь, отказывая себе во всем, — это чуть больше миллиона. Они откладывали на новую машину Диме, хотели сделать ему подарок.
— У нас нет таких денег, — прошептал он.
— Послушайте, отец, — голос «следователя» стал жестче, — я пытаюсь вам помочь. Не хотите — как хотите. Через час дело будет официально зарегистрировано, и тогда уже ничего нельзя будет сделать. Прокурор, суд, тюрьма. Вы этого хотите для своего сына?
— Нет! Нет, подождите! — закричал он в трубку. — Дайте я поговорю с ним! С Димой!
Снова пауза. Потом в трубке послышались какие-то шорохи, приглушенные голоса, а затем…
— Папа… — раздался тихий, сдавленный плач. Голос был не очень похож на Димин, какой-то сиплый, искаженный.
— Димочка! Сынок, это ты? Что случилось, родной?
— Папа, я… я не знаю, как так вышло… Она выскочила прямо под колеса… Папа, я не хочу в тюрьму! Помоги мне, пожалуйста! Сделай, как они говорят!
— Сынок, у нас нет таких денег…
— Папа, найди! Займи, продай что-нибудь! Я все отдам, клянусь! Я не могу здесь… мне страшно…
Связь прервалась. Снова заговорил «следователь».
— Ну что? Убедились? Времени мало. Сколько у вас есть?
Николай Петрович обернулся. Анна Ивановна сидела на полу, прислонившись к стене, и тихо плакала, закрыв лицо руками. Ее плечи мелко дрожали. В ее глазах была такая мольба, такая вселенская материнская тоска, что у него защемило сердце. Он понял, что готов на все, лишь бы прекратить ее страдания. Лишь бы спасти их сына.
— У нас есть… миллион триста. Это все, что есть. Больше ни копейки.
— Мало, — отрезал голос. — Но… ладно. Поговорю с родственниками. Может, согласятся. Остальное ваш сын потом доплатит. Главное — сейчас закрыть вопрос. Слушайте меня внимательно. Утром вы собираете деньги. Все до копейки. Заворачиваете их в полотенце или в простыню, кладете в непрозрачный пакет. И ждете. Никому не звонить! Особенно сыну на мобильный. Его телефон изъят, все звонки прослушиваются. Если вы кому-то позвоните, я уже ничем не смогу вам помочь. Это будет расценено как попытка давления на следствие. Вы меня поняли?
— Понял, — механически ответил Николай Петрович.
— В шесть утра к вам подъедет мой помощник. Он назовет пароль: «От Петрова». Отдадите ему пакет. И все. Считайте, что вашего сына отпустили. Ясно?
— Да.
— И самое главное. Не вешайте трубку. Оставайтесь на линии. Я должен контролировать ситуацию.
Николай Петрович положил трубку на тумбочку в прихожей, но не повесил ее. Он подошел к жене, помог ей подняться.
— Аня, надо собрать деньги. Все, что есть.
Она посмотрела на него безумными глазами.
— Коля, это правда? Наш Дима…
— Правда, Аня, правда. Я говорил с ним. Ему нужна помощь. Срочно.
Они действовали как автоматы. Анна Ивановна достала из бельевого шкафа жестяную коробку из-под печенья, где хранилась основная сумма. Николай Петрович вытащил свой тайник — пачку пятитысячных купюр, засунутую между страницами «Войны и мира». Они выложили все деньги на стол. Пачки долларов, перевязанные резинками, пачки рублей. Их сокровище. Их спокойная старость. Их надежда.
Они пересчитывали деньги трясущимися руками, несколько раз сбиваясь. Сумма сошлась. Миллион триста двадцать тысяч. Анна Ивановна принесла старое вафельное полотенце, и они начали заворачивать в него пачки денег. Руки не слушались.
— А вдруг это… обман? — тихо спросила Анна Ивановна, не поднимая глаз.
— Я говорил с ним, Аня, — твердо ответил Николай Петрович, хотя в душе шевельнулся холодный червячок сомнения. Голос был не очень похож. Но ведь стресс, авария, может, нос разбил… И этот плач… Отчаянный, полный ужаса.
— Он плакал, — сказал Николай Петрович, словно убеждая самого себя. — Наш мальчик плакал.
И сомнения ушли. Их заменил страх. Всепоглощающий, липкий страх за единственного ребенка.
Они сложили сверток в черный пластиковый пакет и сели на диван в гостиной. Ждать. Время тянулось мучительно долго. Каждая секунда, отмеченная тиканьем старых настенных часов, казалась вечностью. Они не разговаривали. О чем говорить? Все было сказано. Теперь оставалось только ждать и надеяться.
Николай Петрович смотрел на фотографию на стене. Они втроем в парке. Диме лет десять, он смеется, щербато улыбаясь. Анна Ивановна молодая, красивая, обнимает его. И он сам, еще полный сил, смотрит на них с любовью. Счастливое время. Казалось, это было вчера. А сегодня их мальчик в беде, и вся их жизнь зависит от этого черного пакета, лежащего на коленях у Анны Ивановны.
В шесть утра, в дверь позвонили. Коротко, требовательно. Николай Петрович вздрогнул. Анна Ивановна вцепилась в пакет мертвой хваткой.
— Иди, — прошептала она.
Николай Петрович пошел к двери. Посмотрел в глазок. На площадке стоял молодой парень в темной куртке с накинутым на голову капюшоном. Лица почти не было видно.
— Кто там? — спросил Николай Петрович, стараясь, чтобы голос звучал уверенно.
— От Петрова, — глухо ответили из-за двери.
Пароль. Все сходится. Николай Петрович открыл замок. Парень шагнул в прихожую. Он не поднимал глаз, смотрел куда-то в пол.
— Пакет, — коротко бросил он.
Анна Ивановна подошла из комнаты и протянула ему пакет. Он выхватил его из ее рук, развернулся и, не сказав ни слова, быстро зашагал вниз по лестнице. Хлопнула дверь подъезда.
Все.
Они остались одни в тишине квартиры. Николай Петрович закрыл дверь, повернул ключ в замке. В наступившей тишине стало невыносимо громко слышно, как бьются их сердца.
Они вернулись в гостиную и снова сели на диван. Напряжение, державшее их последние несколько часов, отпустило. Навалилась страшная усталость.
— Все будет хорошо, — сказал Николай Петрович, взяв жену за холодную, как лед, руку. — Мы спасли нашего мальчика.
Анна Ивановна молчала. Она смотрела в одну точку невидящими глазами.
Прошло десять минут, двадцать, полчаса. Они ждали звонка. От «следователя», который должен был сообщить, что все улажено. Или от Димы, которого должны были отпустить. Но телефон молчал.
Тревога, которая на время утихла, начала снова подтачивать душу.
— Почему они не звонят? — прошептала Анна Ивановна.
— Наверное, оформляют документы, — неуверенно предположил Николай Петрович.
Но с каждой минутой молчания уверенности становилось все меньше. Червячок сомнения, который он так старательно давил в себе, превратился в огромного, уродливого змея, сжимавшего его сердце ледяными кольцами.
— Аня, — сказал он, и его собственный голос показался ему чужим. — Дай мне Димин мобильный.
— Но ведь нельзя… Сказали, прослушивают…
— Плевать! — отрезал он.
Анна Ивановна достала из ящика комода старую записную книжку. Напротив имени «Димочка» был написан номер. Николай Петрович набрал его на своем кнопочном телефоне. Пальцы дрожали и не попадали по кнопкам.
Пошли длинные гудки. Раз. Два. Три.
И потом…
— Алло, пап, привет! — раздался в трубке бодрый, до боли знакомый, родной голос их сына.
Николай Петрович молчал. Он не мог выговорить ни слова. Он только слушал этот голос. Живой. Спокойный. Никакого страха. Никакого отчаяния.
— Пап? Ты меня слышишь? Алло!
— Дима… — прохрипел он. — Сынок… Ты… ты где?
— Как где? Дома. Что-то случилось? Мама в порядке?
Анна Ивановна, услышав голос сына, вырвала у мужа трубку.
— Димочка! Родной! С тобой все хорошо? Ты не в полиции? Ты не сбивал никакую девушку?
В трубке на несколько секунд повисло недоуменное молчание.
— Мам, ты о чем? Какую девушку? Какую полицию? Я дома. Что у вас происходит?
И в этот момент они все поняли.
Анна Ивановна медленно опустила трубку. Она посмотрела на мужа. В ее глазах больше не было страха. В них была пустота. Бесконечная, черная, выжженная пустота.
Они поняли, что не было никакой аварии. Не было никакого следователя Соколова. Не было девушки в реанимации. И тот сдавленный, плачущий голос в трубке принадлежал не их сыну.
Был только обман. Жестокий, циничный, бесчеловечный обман.
Их обманули. У них отняли все. Не просто деньги. У них отняли покой, веру в людей, чувство безопасности. Они отдали все, что копили всю свою жизнь, неизвестному парню в капюшоне. Отдали за спасение сына от несуществующей беды.
Николай Петрович подошел к окну. Начинался рассвет. Небо на востоке окрасилось в нежно-розовый цвет. Начинался новый день. Но для них он уже был черным. Самым черным днем в их жизни.
Он обнял жену за плечи. Она не плакала. Слезы кончились. Она просто сидела, прямая, неподвижная, как каменное изваяние, и смотрела перед собой.
— Прости меня, — прошептал Николай Петрович. — Это я… я поверил…
Она не ответила.
В ушах у него до сих пор звучал бодрый голос сына: «Что у вас происходит?». А что им было ответить? Как рассказать ему, что его старые, глупые родители, испугавшись за него, отдали все свои сбережения мошенникам? Как признаться в своей наивности, в своей доверчивости, в своей беспомощности?
Стыд, горький, едкий, затопил его душу, смешиваясь с отчаянием и болью. Он чувствовал себя старым, никчемным дураком. Он не смог защитить свою семью. Он сам привел беду в свой дом.
Сирена за окном больше не казалась ему предвестником беды. Настоящая беда уже случилась. Она сидела рядом с ним на диване, смотрела в стену пустыми глазами и молчала. И это молчание было страшнее любого крика.
💬 Понравилась история? Буду рада вашим комментариям и пожеланиям по темам для новых историй. Ставьте лайки 👍 и даже дизлайки 👎, подписывайтесь на канал