Холодный дождь хлестал по спине, смешиваясь с потом и грязью, но мы бежали, не чувствуя ни усталости, ни холода. Только ледяной коготь страха, впившийся в горло, и память о том **шлепке**, преследующем из кромешной тьмы особняка. Городские огни вдалеке казались не спасением, а каким-то обманом.
Добежав до первых домов, мы рухнули под навес остановки, задыхаясь. Молчание повисло тяжелее, чем дождь. Говорить было не о чем. Слова не могли описать тот липкий ужас, тот булькающий шепот, проникший в самые кости. Лиза дрожала, обхватив себя руками, ее глаза были огромными, полными немого крика. Макс, обычно невозмутимый, смотрел в темноту в сторону особняка, его лицо осунулось. Джейк тряс головой, бормоча что-то вроде: "Галлюцинация... От вина... Или плесень какая-то..."
Я посмотрел на свои руки. Грязь, царапины. И на большом пальце правой руки, глубоко под ногтем, та самая крошечная, почти невидимая **черная точка**. Я попытался ковырнуть ее другим ногтем – она не поддавалась, будто въелась в плоть. И запах... Слабый, но отчетливый. Сладковатая гниль. Как из ванны. Как из самого сердца дома Уиллоуби.
– Что с тобой? – хрипло спросил Макс, заметив мой взгляд.
– Ничего, – я быстро спрятал руку в карман. – Просто грязь. Пошли уже.
Мы разошлись по домам под предлогом, что промокли и замерзли. Но ложь висела в воздухе. Мы знали. Все знали, что это не конец.
* * *
Следующие дни стали медленной пыткой. Попыткой вернуться к нормальности, которая рассыпалась, как трухлявое дерево. Лиза не выходила на связь. Джейк яростно отрицал все произошедшее, называя нас "истеричками", но в его глазах, когда он думал, что никто не видит, читался тот же животный страх. Макс замкнулся, стал мрачным и немногословным.
А я... Я пытался забыть. Стирал руки щеткой до красноты, особенно большой палец. Но точка под ногтем не исчезала. Она будто... **углублялась**. И запах. Он стал преследовать меня. Сначала только если поднести палец к носу. Потом – слабый шлейф в комнате по утрам. Потом – мне начало казаться, что он исходит отовсюду: от еды, от одежды, от страниц учебников. Сладковатый, тошнотворный, невыносимо знакомый.
И сны. О, эти сны. Каждую ночь я возвращался в особняк. Не в гостиную или коридор. Я стоял перед **той самой** дверью в ванную на втором этаже. Она была приоткрыта ровно настолько, чтобы видеть край чугунной ванны и черную, пузырящуюся поверхность слизи. Из-под ванны доносился **шлепок**. Мокрый, тяжелый. Потом еще один. Ближе. Что-то темное, бесформенное выползало из-под нее, растекаясь по кафелю. И булькающий шепот, теперь я мог разобрать слова, навязчивые и леденящие:
*"Ты... вер-нул-ся-ся... Ты... на-шёёё-л... Меня..."*
Я пытался бежать, но ноги вростали в липкий пол. Дверь начинала медленно, со скрипом, открываться шире. И в последний момент, перед пробуждением в холодном поту с криком в горле, я чувствовал **ледяное прикосновение** чего-то влажного и склизкого к своей щиколотке.
* * *
Через неделю я не выдержал. Я пошел к Лизе. Ее мать, с заплаканными глазами, открыла дверь.
– Лиза... она не в себе, – прошептала женщина. – Не спит. Плачет. Говорит, что у нее под кожей что-то... ползает. Врачи разводят руками, говорят, нервное.
Лиза сидела в своей комнате, закутавшись в одеяло, хотя было душно. Она бледная, с лихорадочным блеском в глазах. Увидев меня, она вздрогнула и крепче сжала одеяло.
– Ты тоже чувствуешь? – выдохнула она. Ее голос был хриплым, как у старухи. – Запах? И... зуд?
Она протянула руку. На внутренней стороне запястья, прямо над синей веной, была черная точка. Крупнее моей. И вокруг нее кожа была воспаленной, красной, будто что-то раздражало ее изнутри.
– Она чешется, – прошептала Лиза, и в ее глазах стояли слезы ужаса. – И ночью... я слышу... **шуршание**... под кроватью. Как там... в доме.
Я показал ей свою точку под ногтем. Ее лицо исказилось пониманием и отчаянием.
– Оно с нами, – простонала она. – Оно выбралось. Оно находит нас.
* * *
Мы собрались у Макса. Даже Джейк пришел, мрачный и необычно тихий. Он молча закатал рукав рубашки. На предплечье, рядом с локтевым сгибом, краснела и шелушилась кожа. В центре воспаления – черная точка. Он пытался ее выжечь паяльником, видимо. Но точка лишь казалась глубже, окруженная обугленной плотью. Запах гнили от него был сильнее всего.
– Я нашел кое-что, – хрипло сказал Макс. Он выглядел изможденным, но в его глазах горел холодный огонь исследователя, столкнувшегося с необъяснимым. Он разложил на столе распечатки из микрофильмов старой газеты. – Про старика Уиллоуби. Он не просто исчез. За несколько месяцев до этого... сошла с ума его жена. Элинор Уиллоуби.
Он показал пожелтевшую заметку. "Трагедия в Особняке: Жена Известного Ботаника Впала в Безумие". Смутная фотография женщины с безумными глазами. Текст был туманным: говорилось о странном поведении, криках по ночам, о том, что она боялась воды, а потом... о том, что она будто бы "растворилась в собственном доме". Полиция ничего не нашла. А старик Уиллоуби закрылся в доме и через несколько месяцев тоже исчез.
– Ботаник, – прошептал Макс. – Он изучал... экзотические грибы. Паразитические. Привозил образцы из Южной Америки. – Он достал другую распечатку – страницу из научного журнала с пометками Уиллоуби. На ней был рисунок странного гриба: черного, бесформенного, больше похожего на слизь, чем на растение. Подпись: "Род *Fuligo animata* (Пер. "Животворящая сажа"). Способен к примитивному передвижению. Выделяет ферменты, разлагающие органику и... влияющие на нервную систему. Гипотетически может обладать неким подобием коллективного разума при достаточной биомассе. Крайне опасен. Образец №7 изолирован в спец. контейнере."
– Образец №7, – повторил я, и в памяти всплыла та самая ванна, полная черной, пузырящейся массы. Изоляция явно не удалась. Старуха Уиллоуби... она не сошла с ума. Она стала *пищей*. Инкубатором. А старик... он пытался что-то сделать. Искать? Уничтожить? И тоже проиграл.
– Оно не в доме, – сказал Макс, его голос был ледяным. – Оно *есть* дом. Или дом *есть* оно. Эта слизь... этот гриб... он пронизывает стены, полы. Он *живет* там. А ванная... – он сглотнул, – это было его... сердце? Или рот? А то, что мы видели выползающим... это был лишь... выброс. Споры. Или... часть его самого. И оно теперь *в нас*.
Он показал на свою шею. Под ухом, у самого края волос, была черная точка. Маленькая. Зловещая.
Тишина в комнате стала гулкой. Запах гнили висел в воздухе плотной пеленой. Мы смотрели друг на друга, понимая. Мы не просто испугались. Мы **заразились**. Мы принесли частичку того ада с собой. И оно росло.
* * *
Ночью сон был особенно ярок. Я снова стоял у двери в ванную. Она была распахнута настежь. Ванна переполнена черной, пульсирующей слизью. Она переливалась через край, растекаясь по полу густыми, медленными волнами. Из нее выступали очертания... рук? Лиц? Бесформенные, струящиеся. И булькающий шепот звучал уже не из углов, а из самой слизи, из стен, из моего собственного тела:
*"При-соеди-няй-ся-ся... Ста-а-ань... Ча-а-а-а-стью-ю..."*
Под ванной что-то мощно **шлепнулось**. И затем, медленно, невероятно медленно, из-под нее выползло **оно**. Не просто бесформенная масса. Теперь у него была... **подобие верхней части**. Что-то, напоминающее голову и плечи, вылепленные из той же черной, переливающейся слизи. Где-то на месте лица пульсировало углубление, из которого исходил тот самый шепот. И из этого углубления медленно протянулись два щупальцевидных отростка, липкие и блестящие, ощупывая воздух.
Оно скользило по полу прямо ко мне. Холодный ужас парализовал. Я не мог пошевелиться. Шепот стал громче, настойчивее, впиваясь прямо в мозг:
*"На-а-а-а-шёёё-л... Не уй-де-е-е-шь..."*
Щупальца коснулись моих ног. Ледяная липкость обожгла кожу даже сквозь сон. Я закричал, отчаянно пытаясь вырваться...
И проснулся. Не в своей постели. Я стоял посреди комнаты. Пол был холодным под босыми ногами. Я смотрел на свои руки. Левую и... **правую**.
Кожа на правой руке, от кончиков пальцев до середины предплечья, была покрыта... **черными прожилками**. Как трещины, но выпуклые, будто под кожей разрослись тонкие черные корни. Они пульсировали едва заметно. А точка под ногтем большого пальца теперь была размером с горошину, черной и влажной на вид. Запах гнили в комнате был невыносимым, плотным, как туман.
Но самое ужасное было не это. В правой руке я сжимал **нож**. Кухонный нож. Я не помнил, как взял его. Я подошел к зеркалу. Отражение было моим, но... искаженным. Глаза запавшие, с темными кругами. А на шее, четко видимое в отражении, темнело пятно. Не точка. **Пятно**. Размером с монету. Черное, с неровными краями, будто масляное пятно на воде. И оно тоже... пульсировало.
Из динамика моего же телефона, валявшегося на столе, донесся не гудок вызова, а далекий, искаженный, но узнаваемый звук. **Булькающий шепот**. Слов не разобрать, только интонацию – зовущую, настойчивую, полную древнего голода.
Я посмотрел на нож в своей почерневшей руке. Потом на черное пятно на шее в зеркале. Потом в окно, за которым тускло светило предрассветное небо. Там, в направлении окраины города, где стоял Особняк Уиллоуби, казалось, висело более густое, более **черное** пятно тьмы.
Оно нашло меня. Оно росло во мне. И оно звало меня обратно. Не как жертву. Как... **часть себя**. Как новую ветвь своего чудовищного, древнего тела. И я не знал, сколько еще осталось *меня*, чтобы сопротивляться. Зуд под черными прожилками на руке усиливался, превращаясь в жгучую потребность... **вернуться**.