Любовь и безразличие

Любовь и безразличие.

Представьте мать ЗК с пятью ходками за плечами, которая несет очередную передачку сыну. Затем женщину, состоящую в длительной связи с женатым мужчиной, вновь и вновь обманутую его обещанием. Представьте наконец пророка Осию, возжелавшего познать любовь Бога и женившегося по Его воле на блуднице, которая раз за разом изменяет ему. Во всех случаях мы видим связь настолько же крепкую на сколько и слепую. Любовь обнаруживается здесь как слепота, как безразличие, как остановка мышления в отношении к другому. У влюбленного нет сомнения. Где сомнение - нет любви. Сладкие песни скрывают что-то неприглядное. О любви не размышляют, о ней поют, чтобы не возникло никаких подозрений.

Любовь — это форма безразличия. Когда я влюблён, я не различаю в объекте моей любви ничего, что могло бы изменить моё отношение. Ни в его теле - всё кажется мне прекрасным. Ни в его поступках - я всё могу простить. За любовью не видно другого. Вернее, глаза мои видят, и ум мой способен решать нехитрые логические задачи, тем не менее всё в объекте любви покрыто пеленой сладкого безразличия.

Конечно, любимая/любимый, могут попытаться помешать любви, демонстрируя что-то отвратительное, и это действительно может стать слишком. Слабая любовь может закончиться с одного взгляда. Неудачный ракурс, веяние запаха, нелепый предмет одежды… Если любовь ничтожна, то и поводов предостаточно. Вообще, моя способность оценивать другого и размышлять о нём - верный признак слабости любви. Другое дело - любовь сильная, а значит, и невыразимая. Вся способность различать сворачивается до одного: есть, до одного тебя, до одного «люблю». Любовь атакует мышление. Любовь известна как безумие. Любовь — это не прогресс, развитие, тонкость и высота. Напротив, любовь — это регресс и падение.

Любовь — это не усложнение, а упрощение и возврат. Поэтому любовь — это ещё и прошлое. Любовь властно уносит нас в детство, в младенчество, в доязыковую реальность, где есть одна фигура Другого и собственное ничтожество, вожделеющее единства с Ней. Без сомнения, Другой для младенца не тот, кого различают, а Тот, кого узнают и только. Чем сильнее любовь, тем глубже регресс и желание стать одним целым. Тем капризнее ярость, устраняющая все помехи, даже если эта помеха — нечто реальное, даже если эта помеха — тот, кого полюбили. Любовь — это не усилие, любовь — это слабость. Чтобы полюбить кого-то, не требуется воздвигать в душе конструкции или применять волю. В любовь падают, отпуская себя, так же как отпускают слёзы. Неудивительно, что юные любят охотнее и сильнее: у них нет ещё той корки культуры и разума, что покрывает сердца взрослых. Это, конечно, не означает, что путь к любви заказан престарелым умникам и умницам, нет. Просто им это гораздо страшнее, им есть что терять.

Предложенная мной перспектива сильнейшую любовь называет одновременно и древнейшей, безголовой, слепой, немой, яростной и капризной. С ростом и развитием человека растёт и его автономия. Мы больше не ждём у окна, когда придёт мама и заберёт нас из садика. У фонтана, с цветами, целый день, так как договорился лишь о дате, но не о времени. Наша способность так любить уходит. Интенсивность страдания тоже. Мы становимся всё более разборчивы. Переживания любви заменяются воспоминаниями и вещами — этими многообразными пустышками нашей культуры. Наши связи становятся тоньше, предполагая возможность расставаний и даже утверждая их необходимость. Связи становятся прагматичнее, произвольнее, определяются договором и содержанием контракта. В какой момент это уже нельзя назвать любовью?

Для того чтобы любовь взрослых была достаточно крепка для семейной жизни и воспроизведения потомства, пожалуй, достаточно, чтобы партнеры могли вызывать интенсивное чувство вины друг у друга. Чтобы перед партнером могло быть стыдно достаточно сильно, чтобы удержать от чего-то действительно угрожающего этому союзу. Чтобы регрессивный режим партнеров доходил до уровня переноса отношений ребенка с родителем, когда изгнание ребенка означает для него его смерть, неразличимость должна быть где-то между стыдом и виной. Если партнёрские отношения держатся лишь на уровне вины, то речь идёт лишь о возможности преступления. Преступление же всегда можно обменять на наказание. А вот стыд уже так просто не обменять. Такая связь гораздо надёжнее. Разрыв в таком случае уже на уровне немыслимого. С другой стороны, если любовь ещё сильнее, ещё архаичнее, то семья невозможна уже по причине исключения как принципа реальности, так и всякого третьего (ребёнок тут лишний).

Хотя любовь является нам как безумие, в то же время она возвращает нас к жизни, уводя из смертельного лабиринта тысяч расходящихся троп культуры, где в конце каждой тропы нас заведомо ожидает тупик, пусть иногда и с сундуком, полным монет, свитков или какого-то иного хлама.

Автор: Леонов Илья Николаевич
Психолог, Психоаналитик

Получить консультацию автора на сайте психологов b17.ru