Настасья Петровна не верила своим глазам. Дуняша, ее ясная звездочка, брела по двору, словно древняя немощь… Ноги волочит, сгорбилась. Голова повязана низко платком по самые брови, а из-под платка выбиваются седые пряди. Девке-то двадцать лет, а выглядит — в гроб краше кладут.
— Господи, помилуй! — прошептала крестьянка и бросилась к двери.
Дуняша шла по родному двору будто мертвая. На мать посмотрела пустыми, выцветшими глазами и пошатнулась.
Настасья подхватила дочь под руки, завела в избу.
— Что с тобой, доченька? Третий месяц на глазах хиреешь. Отчего? Скажи матери, не таись. Я помогу. Хворь какая напала? К травнице отвезем или давай отца уговорю, пускай к фельдшеру тебя в волость свезет.
Дуняша молчала… Опустилась на лавку без сил, и с головы ее слетел платок.
Настасья со слезами погладила ее когда-то черные волосы… Что за немощь мучает ее дочку? За последние три месяца у юной девушки половина головы стала седой, будто снегом припорошило...
И от этих белесых густых прядей у матери шел мороз по коже. Еще в начале лета у ее Души были косы черные, как воронье крыло, густые. С какой радостью вплетала она ей цветные ленты, любовалась этой смоляной, блестящей волной.
— Батюшки святы! Да что ж это деется-то? Что за напасть, Дуняша, тебя гложет… — Настасья не смогла удержать слез.
В сенях загремели двери. Следом за дочерью вошел Степан, большой, грузный, лицо мрачное, брови грозные. Настасья кинулась к нему:
— К лекарю надо Дуняшу. Посмотри, третий месяц дочка тает на глазах. А ты все ее к работе приучаешь, с собой в контору возишь. Возьми лучше сына, а Дуне дай отлежаться. Захворала она!
Тот в ответ лишь рявкнул:
— Чего удумала, маята бабская все! Вожжами враз лечится. Отцу помогает, как и положено, чтобы в счете меня не обманули конторские. А то знаю я их, десять пудов считают, а двадцать берут.
Дуняша вздрогнула от отцовского окрика и голову опустила низко, глаза спрятала…
— Погляди-ка, что с ней! — Настасья указала на седые волосы дочери. — Может, сглазил кто, к ворожее отвести бы.
— Молчи, баба! — рявкнул Степан. — Чего ей сделается?! Пускай лучше в хлев идет за скотиной убирать. Рассупонилась, растеклась киселем, удумала себе хворь! Лишь бы бездельничать на печи. А ты с ужином управляйся, все вокруг нее вьешься. Кормилец домой пришел, а она жеребице нос утирает подолом.
Он ухватил огромной пятерней дочь за плечо и толкнул к двери.
— Ишь, первая прибежала к столу вечерять, хворая нашлась! Дров принеси печь топить!
Дуняша смотрела на отца и молчала. Хоть и дрожали у нее губы, слезы по щекам катились. Замахнулся Степан:
— Чего встала, упрямица? Я из тебя дух вышибу! Отцу перечить удумала!
— Степан! Не надо! — Настасья бросилась на защиту дочери, повисла на руке у мужа.
Да вспыльчивый он, удержу нет, если разозлить. Оттолкнул жену и снова замахнулся на дочь: учить таких надо уму-разуму, как положено, кулаком али вожжами! Кормит ее, поит, а она волком смотрит на отца.
И снова его остановили… Теперь стук в сенях. Степан было рот открыл горланить опять, но стук повторился — властный, требовательный.
— Степан Михалыч, открывай!
От звука знакомого голоса Степан побледнел, быстро одернул рубаху. Это без упреждения заявился новый управляющий из барского имения — Кирилл Иванович!
Зыркнул на своих баб хозяин избы, чтобы по углам разбежались. И кинулся кланяться гостю. Пусть и незваный, но какой важный. Три дня назад появился в их деревне, с хозяйством знакомится.
Кирилл Иванович, высокий, статный, в добротном сюртуке, с тростью в руке, застыл на пороге. Степан поклонился ему в ноги.
— Кирилл Иванович! Милости просим! Проходите, гостем будете!
От былого гнева и следа не осталось, голосок медовый, лицо благостное. Управляющий вошел в избу, его серые внимательные глаза сразу уставились на черную с проседью Дунину голову. Степан грозно зыркнул на жену — а ну, исчезните! И засуетился перед управляющим ласковым псом:
— Уж простите, не ждали вас, Кирилл Иванович.
Без крика уже обратился к жене.
— Настасья, ты бы Дуняшу в горницу отвела, пусть приляжет.
Мать под руки повела дочь подальше от чужих глаз. Дуняша шла покорно, только у порога оглянулась. Взгляд ее встретился со взглядом управляющего и… Кирилл Иванович отвел глаза.
А Степан тем временем заискивал перед гостем:
— Чайку не желаете? Настасья, самовар раздувай!
— Некогда мне, — управляющий присел на лавку. — Дело есть к тебе, Степан Михалыч. Мельница твоя мне приглянулась. Хочу в найм ее взять на годок-другой. Урожай большой, заказов много со всей волости. А у тебя...
Управляющий усмехнулся.
— Очереди нет. Говорят, цены ломишь до небес.
Степан прищурился. Вот так удача! Если мельницу в откуп отдать барину, так и самому работать не надо — спину гнуть, мешки таскать, а денежки те же! Но для солидности указал:
— Согласен я на такой уговор. Но за счет барина починки все, а то вернете переломанное, я в убытке останусь.
Кирилл Иванович только усмехнулся, до чего до денег жадный этот Степан, верно про него в деревне говорят, за рубль с чертом подружится.
— У меня тоже условие есть, — Кирилл Иванович постучал тростью по полу. — Мне помощник нужен надежный. Чтобы грамоте был обучен.
Мельник почесал в голове:
— Так в конторе-то барской счетоводов хватает. Я сам, ваше благородие, считать умею, а азбука с письмом мне не надобны в работе.
Только вот Кирилл Иванович вдруг уставился на Степана черными, колючими глазами:
— А что дочка твоя грамоте разве не обучена?
Крестьянин замялся.
— Дунька… грамотная. Покойный дед ее, дьякон, научил.
— Вот и славно, — мужчина поднялся на ноги и кивнул на занавеску, за которой притихли Дуняша с матерью. — Пусть завтра же в контору ко мне в усадьбу явится. Вечером, как стемнеет, жду ее. И одна чтобы явилась, ты вместе с нею не таскайся. Обойдемся без лишних глаз.
Настасья за занавеской так и ахнула. Какой же счет в ночи-то! Знамо дело, для чего девку могут без пригляду родительского заманивать…
Едва управляющий вышел из избы, кинулась крестьянка к мужу.
— Догони ты его, откажись! Дуняша хворая, лица на ней нет. И так замордовал ее работой, таскаешь с собой в контору барскую. А теперь одна будет туда ходить?
Да и нехорошо это, чтобы незамужняя девка крестьянская по ночам к господам шастала, — она перешла на шепот. — А если совратить он ее захочет, к блуду склонит? Позор такой, на порченой-то кто женится? Только будут насмешничать да ворота дегтем мазать. Нашей Дуняше, красавице!
В ответ на ее уговоры Степан только дернул плечом:
— Уймись. Пойдет, куда велено! Слышала, что управляющий сказал? На год мельницу наймет, а то и на два. Еще и заплатит втридорога, уж барин то за копейку не торгуется, как эти лапотники. Каждый день мне сетуют, что дорого за помол беру. Тошно слушать.
Настасья залилась слезами. В памяти всплыло, как она сиротой росла, без родни, без защиты.
Потому и пошла за Степана, хоть и не люб он ей был, грубый и жадный. Так и терпела всю жизнь от него тычки да крики, некому было заступиться, некуда деться. А дочке еще страшнее он судьбу хочет… В полюбовницы к управляющему!
Она кинулась мужу в ноги:
— Помилуй, Степан, ведь кровинушка она твоя, дочь родная. Зачем ее на грех отправляешь ради денег? Ведь Федор, кожемяки брат, с тобой про Дуняшу уговаривался. Они любят друг друга. Он парень хороший, ради свадьбы на заработки в город поехал, вот-вот вернется, сватов пришлет. А после такого какое венчание, какой жених... Никто на порченой не женится! Да всякий пальцем ткнет или плюнет.
Но Степан и слушать не хотел жену.
— Глупая! Не смей выть! На кой Федька этот нужен, ни кола ни двора. Из богатств одни руки. А тут управляющий сам, он же человек при барине! За счастье почитай, что Дунька ему приглянулась! Подати платить не буду, мельницу починят. Да я первым богатеем стану в волости!
В отчаянье вскинулась Настасья:
— Она же больная!
— Поправится! — отмахнулся Степан. — Главное, чтобы управляющему угодила.
Несчастная вскинулась против мужа:
— Не пущу я ее!
Степан шагнул к жене, глаза налились кровью.
— Это еще почему?
— Хворь у нее! Не даром же седая вся стала! Лечить ее надо, к травнице вести.
Но Степан одним движением толкнул жену к печи.
— Помалкивай да к горшкам своим иди. Управляющий дочку к себе требует, так пойдет! Чай не барыня.
Жена решила Степана умаслить, принялась собирать поспешно ужин. Хоть руки так и ходят ходуном от обиды и страха за дочку.
— Ведь не для работы ее зовут, мешки считать. Там и писарей, и учетчиков хватает. Сам знаешь, для чего Дуня управляющему. Сколько девок по господским усадьбам пропало! Уж ты ему скажи, упроси, чтобы не трогал девку. Всю жизнь же изломает ей. Никто не женится на такой.
Степан замахнулся ложкой на нее
— Цыц! Еще слово — прибью! Решишь хитрить, спрячешь Дуньку, так Митьку в призыв первым отдам! Мне писарь в конторе должен, договоримся. Скажу, что бунтует, родителей не слушает. В первую очередь его забреют! Будешь знать, как мужу перечить.
Настасья побледнела. Что же ее муженек творит!
Митька — единственный сын, надежда и опора. Восемнадцать лет парню, самое время жениться, хозяйство крепить. И в солдаты… Заберут — так пропал человек на долгие года службы.
Она едва дождалась, пока муж отужинает и завалится спать на полатях.
Ноги и руки ее не слушались, сердце колотилось, как пойманная птица. Знала она Степана, на все способен. Изверг, дочь родную продает. И сына погубит, если против его воли пойти.
Как захрапел Степан, кинулась мать к Дуняше.
Дочка лежала на лавке, лицо к стене. Словно неживая — ни слез, ни причитаний о своей судьбе. Глаза сухие и пустые.
— Доченька, — Настасья принялась гладить ее седые волосы. — Слышала, родная, что отец говорит. Что ж нам делать-то?
Дуня отозвалась едва слышно:
— Пойду, как велено, к управляющему. Митьку не дам сгубить.
— Может, убежим? — заливалась беззвучными слезами матушка. — Ведь погубит тебя, без семьи и детей оставит. Все ради своих мешков с рожью, ради прибытков дочь родную продаст. За что нам такое горе? За какие грехи?
Дуняша молчала. Потом тихо призналась:
— Уже продал…Потому я и седая....2 ЧАСТЬ РАССКАЗА содержит лексику и затрагивает темы , которые запрещено освещать на Дзене в свободном доступе. Но без этого о подобных событиях не написать. По этой причине рассказ полностью дописан и опубликован в ПРЕМИУМ 👈🏼