Аннотация
С концептом «пограничности» соприкасается широкий континуум феноменов между психозом и неврозом. Она встречается в различных спецификах характера, расстройствах и отдельных феноменах. Цель данной работы – структурировать некоторые аспекты психоанализа Мелани Кляйн, касающиеся пограничных явлений, причины их происхождения и особенности анализа.
Шишов М.С. Пограничность в психоанализе Мелани Кляйн // Психология человека и общества. 2025. № 7 (83). С. 101-114.
скачать печатную версию
Адольф Уильям Бугро «Вакханка на пантере», (1855)
Введение
Многие концепции разных школ психоанализа и направлений психологии в своих исследованиях пограничности ссылаются на исследования Мелани Кляйн, касающиеся проективной идентификации, объектных отношений, процессов расщепления и познания (эпистемофилических импульсов). Однако сама Мелани Кляйн очень редко использовала этот термин. Она употребляла его, лишь обозначая, что материалы, на основании которых были получены выводы ее модели тревог и концепции позиций, включали в себя анализы случаев пограничного расстройства и пограничных психозов [1, с. 144; 2, с. 24].
Исходя из этого, формируется цель данной работы – выделить и структурировать идеи М. Кляйн, касающиеся проявлений, причин происхождения, последствий, специфики анализа тех феноменов, что впоследствии стали ассоциироваться с пограничностью («borderline»).
Опорой в этом исследовании также послужили труды Дж. Стайнера, который выделяет наряду с параноидно-шизоидной и депрессивной позициями, описываемыми в трудах Мелани Кляйн, еще одну позицию – пограничную, а также присоединяет к ней две позиции, которые описаны в исследованиях М. Кляйн в меньшей степени – маниакальную и обсессивную [3, p. 76, 4, с. 31-32]. Центральными элементами пограничной позиции по Дж. Стайнеру являются патологические организации опыта «убежища» [4, с. 18], похожие описания можно также найти в концепции «бастионов» у М. Беранже и В. Беранже. Эти исследования, так или иначе, описывают пограничность с точки зрения теории объектных отношений.
Сама Мелани Кляйн данную позицию не выделяла, но акцентировала внимание на процессах спутанности, смешивания, диффузии тревог (параноидной (персекуторной) и депрессивной). Гипотеза, выдвигаемая мною в данном исследовании, состоит в том, что данные процессы формируют основы пограничных феноменов. В то же время причины спутанности тревог коренятся в специфике процесса расщепления и влияют на ход процессов идеализации и обесценивания, слияния, взаимодействия с комбинированной родительской фигурой, о чем далее и пойдёт речь.
Искажение нормального расщепления
Для того чтобы разобраться с процессами, которые, по моему мнению, лежат в основе пограничности в первую очередь стоит рассмотреть процесс расщепления. По мнению Дж. Стайнера, нормальное расщепление является одним из аспектов параноидно-шизоидной позиции и отличается от более примитивной, патологической, травматической и архаичной фрагментации, приводящей к фрагментации личности [5, с. 77].
Нормальное расщепление выражается в способности удерживать «хорошие» объекты отдельно от «плохих», реальные отдельно от фантастических, любимые отдельно от ненавидимых. Однако расщепление проходит успешно и является предпосылкой стабильности, только если способность к любви развита и выражена в достаточной степени, а «Эго» относительно сильно.
В случае зависти, тревог и выраженности деструктивных импульсов нормальное расщепление идёт патологическим путем, и возможность точной дифференциации между «хорошим» и «плохим» объектом искажается, что проявляется в спутанности в области инстинктов [6, с. 126]: если инстинкт смерти преобладает над либидо, то возникают серьезные последствия:
– «хорошие» объекты и Самость уничтожаются по ошибке или по незнанию, поскольку они возбуждают ненависть, тревогу и затрудняют возможность структурировать и контролировать внутренние состояния привычным способом [7, с. 476] (данный феномен уместно описать пословицей «выплеснуть ребёнка вместе с водой»);
– происходит «инфильтрация» «Эго» и Самости эго-синтонными агрессивными и перверсивными импульсами (внедрение): часть жесткости и похоти «плохих» объектов и «Ид» привязывается к «хорошим» объектам, что увеличивает их суровость, нравоучительность, взыскательность, деструктивную сексуальность и соблазнительность их требований, направленных для поддержания борьбы против неконтролируемых тревог и ненависти «плохих», атакующих объектов [1, с. 147-148, 150-151; 8, с. 179].
– глубокое расщепление между двумя аспектами объекта приводит к тому, что отдельно начинают содержаться не «хороший» и «плохой» объект, а идеализируемый и обесцененный или всемогущественный и ничтожный.
Данные феномены мы можем пронаблюдать на примере случая из практики М. Кляйн [9, с. 5-6]:
« ... Эрна часто заставляла меня быть ребенком, в то время как она была матерью или учительницей. Мне приходилось подвергаться фантастическим пыткам и унижениям. Если в игре кто-то из них обращался со мной по-доброму, оказывалось, что эта доброта лишь симулировалась. Параноидные черты проявлялись в том, что за мной постоянно шпионили, люди угадывали мои мысли, а учитель или отец вступали в союз с матерью против меня – фактически, я была окружена преследователями. Сама я, будучи в роли ребенка, была постоянно вынуждена следить за другими и мучить их. Часто Эрна сама играла роль ребенка. В таком случае игра обычно заканчивалась тем, что ей удавалось уйти от преследования (тогда «ребенок» был хорошим), она становилась богатой и всесильной, ее делали королевой, и она жестоко мстила своим преследователям. После того, как ее садизм растрачивался на эти фантазии, явно несдерживаемые никаким торможением, устанавливалась реакция в форме глубокой депрессии, тревоги и физического изнеможения».
Спутанность
Нарушения дифференциации «хорошего» и «плохого», происходящие по причинам искажения процесса нормального расщепления, а также из-за травматических идентификаций вызывают «спутанность», которой М. Кляйн уделяет много внимания в своих исследованиях. Спутанность создает уязвимость для влияния пограничных организаций опыта, которые помогают справляться с тревогами, хаотичными состояниями сознания и ужасающими ситуациями при помощи «псевдоструктур» (защит, убежищ, бастионов), которые одновременно являются источниками удовольствия, триумфа и силы, извлекаемых из самодостаточности пограничного состояния.
Спутанность имеет множество последствий и проявлений [1, с. 150; 3, p. 70, 72; 6, с. 126-127, 157-159, 161, 163; 10, с. 248; 11, с. 106].
На уровне тревог:
– смешение параноидной (персекуторной) и депрессивной тревог, рождающее труднопереносимую, мучительную диффузную тревогу, помещающую «Эго» в позицию жертвы невыполнимых требований, претензий, обстоятельств;
– неспособность по отдельности испытывать депрессивную и параноидную тревогу, усиливающая персекуторные компоненты (чувство преследования).
На уровне Самости:
– патологическая фрагментация Самости, «Эго», объектов, проецируемых частей;
– обесценивание Самости, привносящее депрессивные компоненты: неспособность развивать и использовать таланты, конкурировать здоровым образом, что в то же время может быть отрицанием зависти и «самонаказанием» за нее (идентификация с беспомощной части Самости и передача хорошей части Самости другому – «эготизация объекта»);
– сложности в дифференциации Самости от других объектов внутреннего и внешнего мира, мешающие признанию, пониманию и реалистичному восприятию внешней и внутренней реальности (слияние);
– сомнения в собственных конструктивных способностях и способности любить, по причине привлекательности садизма.
На объектном уровне:
– атаки объектов, в особенности, представленных садистической комбинированной родительской фигурой, друг на друга, на Самость и на «Эго»;
– потребность защищать объекты и «Эго» от разрушения, саморазрушения, конкуренции;
– сомнения и противоречия по поводу «хорошести» хорошего объекта;
– возможность трансформации «хорошего» объекта в «плохой».
На уровне структур:
– «псевдоинтеграция», создающая иллюзию обеспечения определенной структуры и стабильности, относительной свободы от тревоги и боли и маскирующаяся под истинную интеграцию депрессивной позиции (т.е. спутанность используется как защита, которая, противодействует тревогам преследования и вине по поводу порчи и атак на Самость и объекты);
– спутанность в ролевых аспектах идентификаций родителей, вытекающая из зависти к комбинированной родительской фигуре;
– спутанность оральных, анальных, уретральных и генитальных импульсов, тенденций и фантазий;
– преждевременное начало генитальности, сопровожающее бегством от оральности и анальности.
На эмоционально-когнитивном уровне:
– колебания и трудности делать выводы, нарушения способности к ясному мышлению в очень широком континууме проявлений (от сомнений до делириозных помутнений);
– нарушения связи с реальностью;
– страх незнакомцев и «незнакомого»;
– капризность, потребность во внимании, обиды, раздражительность;
– защитное безразличие, имеющее цель в избегании чувства вины и тревог, и состоящее из спутанной комбинации любви, ненависти и зависти, проявляющееся в уходе из контакта, сопровождающемся удушением переживаний любви и усилением ненависти.
Если обобщить это, то можно сказать, что спутанности, искажения, пограничные организации опыта, диффузные тревоги ускользают от внутренней реальности депрессивной позиции, что имеет ряд негативных последствий [3, p. 76]:
– отрицается и не осознается проблемное состояние внутреннего мира;
– не признается и отрицается необходимость работы скорби и вины;
– не происходит репарации и восстановления объектов.
Здесь уместно привести пример О. Кернберга, который отмечает, что презрительная установка и обвинения, выраженные в том, что «терапевт ничего не понимает», является проекцией на аналитика спутанности в отношении анализанта с самим собой или со значимыми другими [8, с. 83, 180]:
«... отлично, так что я буду относиться к вам с подозрительностью... Видите, вы меня неправильно поняли! Почему я должна вам доверять? Почему я должна... вы меня в любом случае не понимаете. Я могу все по полочкам разложить, но вы все равно ничего не поймете... Во мне ли дело? В том, что я не могу нормально объяснить?.. иногда люди не понимают друг друга с первого раза? Меня это на самом деле расстраивает. Я сильно реагирую на то, что меня не понимают... Я чувствую, что мне тяжело... чувствовать то, что я в связи с этим чувствую».
В данном примере проявляется перенос в сторону аналитика опыта спутанности, который одновременно служит вместилищем для деструктивных импульсов.
Слияние
Одной из особенностей пограничности является подверженность психическому слиянию. Попробуем объяснить данный процесс в рамках предшествующего контекста исследования. Способность аналитика выдерживать и понимать спутанность может быть атакована анализантом (см. далее пример Дж. Стайнера про «подстраивание»). Как ни странно, но такие атаки со стороны анализанта могут иметь определенную долю правомерности, поскольку задевают ранние архаичные имаго аналитика, которые могли произойти в результате искажения нормального расщепления [12, c. 196]. Если аналитик сливается с наслаивающимися аспектами своего искаженного опыта и опыта привносимого извне, то он не попадает в позитивный и в негативный перенос в правильном ключе. Данная ситуация чревата тем, что анализант может вырабатывать масштабные защиты, преследуя те или иные цели [13, с. 107]:
– сохранение состояния мнимого эффекта анализа, если он приятно;
– блокирование и парализация процесса анализа, если он вызывает тревогу;
– усиление процесса проективной идентификации, чтобы отомстить и наказать аналитика за то, что он индуцирует ужас, панику, вину, боль, злость [11, с. 90].
Данные аспекты слияния примечательным образом объясняются З. Фрейдом и касаются параноидного компонента тревог: «мы весьма неудовлетворительно описываем поведение... преследуемого параноика, когда говорим, что они проецируют вовне на другого человека то, что не хотят воспринимать в собственном внутреннем мире. Разумеется, они это делают, но они проецируют, так сказать, не наобум, не туда, где нет ничего похожего, а руководствуются своим знанием бессознательного и перемещают на бессознательное других внимание, которого они лишают собственное бессознательное» [14, с. 222].
В психоанализе М. Кляйн данные аспекты созвучны раннему детскому опыту обращения к родительскому бессознательному в различных целях [15, с. 225]. Эта потребность имеет различные источники происхождения [16, с. 296]:
– из-за усиления жадности в результате тревоги и зависти;
– из-за страха одиночества, в котором происходит столкновение с деструктивными и агрессивными объектами внутреннего мира, а также нарушенными интроецированными объектами внешнего;
– из-за недостатка доверия, обесценивания самого себя, Самости и объектов.
Призыв к психическому слиянию, заимствованию психики может принимать разные формы, зачастую окрашенные маниакальными компонентами [8, с. 230; 10, с. 240; 16, с. 296]:
– потребность быть высоко ценимым;
– потребность в признательности других;
– потребность во внимании, удовольствии, еде;
– потребность в присутствии другого;
– беспорядочные мимолетные отношения и промискуитет;
– жажда и жадность до успеха и триумфа.
Зачастую это достигается различными средствами:
– лживость, клевета;
– попытки вызвать к себе интерес или соблазнить;
– приукрашивание своей жизни;
– запугивание, шантаж, угрозы, обвинения, скандалы, интриги.
В рамках данных особенностей ценными являются комментарии М. Кляйн по поводу того, что бессознательное аналитика следует в слиянии с бессознательным анализанта лишь до определенной точки – точки безотлагательности, в которой максимально выражена латентная (диффузная) тревога [11, с. 87, 95, 99, 141-143]. На эту точку указывают как критические способности аналитика (опять же атакуемые), так и множественность, повторение и сила импульсов «Ид». В этой точке сознательная часть психики аналитика должна брать на себя ведущую роль и намечать границы между сознательным и бессознательным посредством интерпретации (М. Кляйн использует принципы мутационной интерпретации Л. Стрейчи) [11, с. 91]. Безотлагательность в данном случае заключается в том, что отсутствие интерпретации в данной точке приводит к ряду последствий:
– размытие переноса;
– усиление тревог, агрессии;
– идеализация или обесценивание терапевта, искажающие нормальный перенос.
Комбинированный родительский объект
Следующим важным аспектом, о котором стоит упомянуть, является комбинированный родительский объект. Зависимость от него, фиксации на нем, идентификация с ним, атаки на него, зависть к нему отмечается среди особенностей пограничных структур и опыта.
По мнению М. Кляйн, родители в психике изначально несепарированы друг от друга и представляют собой идеализированное целостное слияние – комбинированный родительский объект, который на символическом уровне является фундаментом для всевозможных фигур, сочетающихся в совместной деятельности, например, целующихся или поедающих друг друга. Многообразие таких объектов сводится к двум:
– мать, её части, вагина, грудь, дети и отверстия, содержащие отцовский фаллос, всего отца или его части, детей, фекалии, отверствия;
– отец, его фаллос, части, отверстия, содержащие материнскую грудь, всю мать или её части, детей, фекалии, отверстия.
Данные комбинированные объекты могут происходить из различных источников:
1. Внешние источники (интроецируются в психику):
– насильственные и травматические идентификации;
– фигуры родительского совокупления.
2. Внутренние источники (проецируются вовне):
– деструктивные и интенсивные чувства, например врожденная жадность [6, с. 174];
– динамика фаз развития (из-за преждевременных сдвигов от одной фазе к другой, они могут присутствовать одновременно и функционировать как согласованно, так и независимо в плане инстинктов [17]).
М. Кляйн дает этой теории следующее обоснование: когда ребенок фрустрирован, исключен родителями, или сам исключил их, то считает, что отец или мать в это время наслаждаются желаемым объектом, которого он лишен. Этот объект может быть целым или частичным и может символизироваться грудью, фаллосом, фекалиями, детьми, отверстиями. Например, младенец может считать, что, когда он лишается груди, отец получает ее и, таким образом содержит хорошую мать, обкрадывая его и провоцируя ярость, зависть, жадность, гнев [18, с. 62].
В отличие от десексуализированных родителей, которые интернализируются, как «Супер-эго», комбинированный объект может брать главенство над Самостью и поэтому является предметом контроля и тревог, поскольку он сексуализирован и агрессивен, находясь внутри психики [19, с. 88-89; 20, с. 212; 21, с. 122]. Фантазии, чувства, эмоции, связанные с ним, зачастую являются исступленными, страстными, насильственными, драматическими [21, с. 108-110].
Переживание того, что родители всегда получают удовольствие друг от друга, то есть всегда скомбинированы, является прототипом ситуаций зависти и ревности. Оно может стать причиной искажений и нарушений в отношении к обоим родителям, которое теряет силу лишь с развитием депрессивной позиции, на которой выстраивается реалистичное отношение к родителям. Понимание реального отношения родителей друг к другу помогает дифференцировать их как отдельных индивидов. Устанавление хороших отношений с каждым родителем по отдельности помогает в сепарации от чувств других и в переживании своих чувств в адекватном ключе, что важно для психической устойчивости [20, с. 213].
Однако не следует путать интегрированное и реалистичное отношение к родителям с навязчивой (обсессивно-компульсивной) потребностью содержать родителей отдельно друг от друга, препятствуя их деструктивному или сексуально агрессивному контакту [20, с. 213]. Если взаимодействие родителей вызывает опасения, то могут быть предприняты попытки разделить их как вовне, так и внутри психики. Данное разделение может привести к тому, что определенные части личности и идентификации могут стать изолированными и перестать взаимодействовать друг с другом в разных аспектах [21, с. 159]. Последствием этого может быть ряд проявлений:
– нарушения в области эпистемофилических импульсов (познание, любопытство), связанные с тем, что стиль «психического совокупления» также может восприниматься как агрессивный, исключающий, насильственный – по подобию того стиля, в котором сочетаются части комбинированного объекта [21, с. 253-254];
– «диссонанс» частей личности, бессознательный конфликт, в котором одни части могут быть подвержены инсайту и сотрудничеству, а другие могут сопротивляться [21, с. 158]);
– нападение, уничтожение, отщепление, изоляция анализантом способных к коммуникации или пониманию смысл частей своей психики и психики аналитика (такие атаки на Самость и на связи вызывают серьезные тревоги) [21, с. 171];
– проекция изолированных частей и импульсов вовне, с целью избавиться от них или контролировать [21, с. 257].
Приведем ряд примеров, описанных М. Кляйн, в которых встречаются комбинированные объекты:
Эрна: « ... она начала свою игру взяв маленькую повозку... и покатила её на меня. Она заявила, что сейчас на меня наедет. Но вместо этого поместила в повозку фигурку женщины, а потом добавила туда фигурку мужчины. Они там любили и целовали друг друга... затем игрушечный человечек, мужчина в другой повозке, столкнулся с ними, наехал на них и убил их, а затем зажарил их и съел».
В случае Эрны мы можем наблюдать, как третий человек, будучи исключенным из отношения, нападает на комбинированный родительский объект, представленный повозкой с фигурками женщины и мужчины [21, с. 94].
Мистер Б.: « ... дедушка в его психике был не совсем уж хорошей фигурой, потому что напоминал ему старого мясника, который жил недалеко от дома родителей. Мясник тоже был дружелюбным... Далее он подумал о большом холодильном шкафе, где висели куски мяса...»
В кейсе Мистера Б. комбинированный объект – это шкаф с кусками мяса, который репрезентовал одновременно тело матери, садистического отца, разделывающего мать, а также мертвые и раненые внутренние объекты и чувство ужаса и отчаяния от необратимости и неспособности их исправить и воскресить. Не вдаваясь в подробности этого кейса, отметим, что данный комбинированный объект захватывал Самость и масштабно проецировался во внешний мир и на других людей, что вызывало тяжелую депрессию, серьезную суицидальность и неконтролируемую агрессию [11, с. 107-109].
Проективная идентификация и реинтроекция
Проективная идентификация – это процесс, в котором части Самости и внутренние объекты, с которыми не получается совладать, помещаются внутрь другого объекта. Она преследует разные цели: контроль, удовольствие, коммуникацию, и не только избавляет «Эго» от нежелательных стимулов или плохих объектов, но и делает объект своим продолжением. Для иллюстрации уместно привести случай Дж. Стайнера: « ... атака, казалось, исходила от меня и была направлена против отношений со мной и против любой ее части, которая хотела сотрудничать с аналитической работой... впоследствии все желание понять это осталось во мне, а она направила все свои усилия на то, чтобы держать меня на расстоянии... я играл важную роль в ее поддержании, разыгрывая эти атаки. На самом деле, возможно, меня даже “подстроили”, чтобы напасть на нее... и я подозреваю, что я не мог не стать участником этой смены настроения, с которой она затем справилась, отступив от контакта» [3, p. 74]
Использование проективной идентификации может привести к сложной, диффузной тревоге, которая состоит из двух компонентов, соответствующих двум видам тревог [10, с. 247-248; 21, с. 165]:
– депрессивная тревога: чувство вины за то, что превратив «хороший» объект в себя, объект мог быть испорчен по причине собственной «плохости»;
– параноидная тревога: опасения относительно того, что объект теперь может вернуть (например, агрессию, если объект был атакован или соблазнен).
Для иллюстрации этих процессов будет уместно привести интерпретацию, даваемую О. Кернбергом своему анализанту:
«если я прав в том, что вам говорю, то вы воспринимаете меня как человека, который реагирует так же, как вы – чувствует превосходство из-за своей правоты... и это вас унижает... Если я не прав, вы чувствуете себя хорошо, но из-за этого вы не можете ожидать от меня ничего ценного» [8, с. 86].
Похожего мнения придерживается Дж. Гротштейн [12, с. 193-194]:
«Его страх перед принятием интерпретации связан, как я указал, с боязнью, что его моча превратила меня –мамочку «туалетной груди», которая пыталась помочь ему, забрав у него боль, в жертву его мочевой атаки и в человека, который затем, как ведьма, будет мочиться обратно в него. Пациент очень испугался и сказал: «Боже мой, вы правы!». Он вспомнил, что боялся иметь отношения с людьми, относившимися к нему с эмпатической заботой, из страха, что его собственная потребность в заботе – это плохо и что она превратит этого человека в кого-то, кто либо причиняет ущерб, либо сам ущербный. Ему приходится прекращать общение, когда он считает, что человек может оказать ему помощь. Как только он сказал: “Мне приходится мгновенно их отрезать”, у него возник образ того, как я отрезаю ему гениталии ножом».
Полный цикл проективной идентификации подразумевает также обратную реинтроекцию расщепленных и рассеяных частей. Примечательными здесь опять же послужат приводимые О. Кернбергом размышления, связываемые с реверсией ролей. Он выделяет последовательность на примере жертв насилия, которые в результате травмирующего опыта инкорпорировали бессознательную двойную идентификацию и с жертвой и с агрессором, то есть комбинированный объект [8, с. 267].
Изначально такие анализанты идентифицируются с определенным аспектом «Эго» – ролью жертвы, параллельно проецируя в аналитика роль агрессора. В тот момент, когда анализант чувствует, что изощренностью, жалостью, соблазном, обманом, хитростью, устрашением вовлек аналитика в роль, происходит инверсия ролей («он сказал, что испугался, когда увидел, что я отношусь к нему с эмпатией, потому что тогда он может меня уничтожить» [12, с. 194]).
При реверсии ролей анализант начинает переживать то, что ранее проецировал в аналитика, то есть происходит реинтроекция. Таким образом, происходит смена ролей, результатом которой является бессознательная идентификация анализанта в роли агрессора, сопровождающаяся проекцией в аналитика своей предшествующей роли жертвы [8, с. 181].
Как мы можем заметить, проективная идентификация формирует логику бессознательного конфликта, который определяет фрагментацию сознательного опыта и описывает взаимодействие с различными компонентами тревог и частями Самости [8, с. 78-79]. В момент реверсий, смен тактов в идентификации, чувства как анализанта, так и аналитика могут быть чрезвычайно болезненными. Можно описать их следующим образом:
– ощущения захваченности психики, утраты свободы, рабства, зависимости;
– ощущение сговора, обманутости;
– ужас, затапливающие и переполняющие тревоги;
– стыд, вина;
– страх сойти с ума и страх, что кто-то другой сводит с ума.
Анализант, одновременно с этими чувствами, может чувствовать себя жертвой «какого-то сумасшедшего анализа», некомпетентности, а на долю аналитика может выпасть отчаяние, связанное с неспособностью поддерживать здоровое взаимодействие [4, с. 18, 21, 92].
Особенности ведения анализа
Работа с пограничностью очень сложна и специфична. В ней важно учитывать ряд особенностей, которые связаны с тем, что зачастую пограничные анализанты приходят в анализ в результате нарушения функционирования их патологических защитных организаций или в результате образования тех или иных побочных симптомов, «выхлопов», связанных с особенностями их функционирования. В анализе они хотят восстановить прежнее психическое состояние, которое достигалось путем искажения реальности, то есть выстроить защиты в поддержку смерти, которая превыше жизни [21, с. 288]. Процесс анализа обычно представляется ими как ублажающий или, наоборот, как карающий, в связи с особенностями их процессов идеализации, обесценивания и инфильтрации Самости теми или иными компонентами [3, p. 76].
Другой важной особенностью, которую стоит учитывать, является то, что бессознательное таких анализантов проницаемо и находится в тесной связи с сознанием. Бессознательное «всплывает» в сознании и предсознательном, но остаётся отделенным от инсайта и осознавания актуального конфликта по причинам расщепления, отрицания, скотомизации и вытеснения [8, с. 79]. То есть различные фантазии, элементы сессии, смены тем, отыгрывания могут затрагивать конфликт, но идут «окольными» друг другу путями, создавая «мозаику факторов», спутанность и наложение друг на друга объектов гетерогенной природы [22, с. 137; 23, с. 205-206]. В то же время приближение к истинному инсайту и осознаванию индуцирует мобилизацию тревоги и агрессии.
Еще одной важной особенностью в пограничности является то, что самые примитивные тенденции («Ид») находятся рядом с самыми сложными («Супер-Эго»), что проявляется в архаичности и ярком соседстве любви и ненависти, реальности и фантазии [23, с. 205-206]. Проявления такой архаичности могут быть порою неожиданны и приводить аналитика в отчаяние, шок и ужас, в связи с чем важной задачей является сохранение аналитиком дружелюбия и отзывчивости в купе с настойчивостью, тактичностью и дистанцированностью [3, p. 75; 6 с. 177-178; 11, с. 88, 121]. Для аналитика критически важными в такой работе является подвижность его психики, гибкость, активное и поспевающее воображение для того, чтобы улавливать общий смысл в веренице сюжетов и тревог, и в «чехарде» ролей («...скор на слышание, медлен на слова, медлен на гнев» Иак. 1:19)).
Помимо выделенных особенностей важно помнить о часто возникающих сложностях при работе с пограничными анализантами:
1. Сложности эмоционального характера:
– проявления анализантом зависти, ревности, соперничества, желания нанести вред и эмоционально обокрасть;
– страх анализантом собственной разъяренной реакции, переполнения, «затопления» отщепленными деструктивными частями себя и Самости по причине грандиозности, всемогущества, архаичности и ощущения необратимости [11, с. 120];
– напряженные молчания;
– взрывы ненависти (особенно в плане эдипальных тем) [11, с. 121];
– спутанные ощущения стыда, вины или «чего-то неподобающего» («как будто меня соблазнили или я соблазнял») [3, p. 75];
– мобилизация неконтролируемой части Самости, которая может считаться опасной для «Эго» и объектов и которая поэтому зачастую отщеплена и уничтожена [16, c. 290];
– разочарование в идеализируемой части Самости и объектов, вызывающее злость, тревогу и боль от понимания того, что «хороший» объект не может достичь совершенства и всемогущества, ожидаемого от идеального объекта, а также ослабляющее способность надеяться, верить и любить [6, с. 167];
– попытки привнести взгляды, отличающиеся от взглядов анализанта, могут восприниматься как оставление, отвержение, вторжение и вызывать страх лишиться способности мыслить и справляться с реальностью (так, словно под сомнение ставится он сам) [8, с. 181].
2. Сложности взаимодействия:
– обвинения анализантом аналитика [11, с. 121];
– проявления конкуренция;
– использование анализантом рассеивания эмоций в качестве защиты от зависти, ненависти, тревог [6, с. 159];
– вовлечение аналитика в бессознательный сговор и сложное сокрытие истины, в качестве части защитной и компенсаторной части системы патологической пограничной организации, а также обиды и обесценивания за отказ играть эту роль [3, p. 76; 13, с. 99-102];
– цепляние за аналитика как за «хороший» объект в целях ублажить его и таким образом защититься в случае, если работа пробуждает тревоги преследования [11, с. 139];
– суицидальные риски.
3. Сложности интерпретации:
– игнорирование и обесценивание анализантом инсайта, приводящие аналитика в заблуждение и провоцирующие интерпретации на неверном уровне [3, p. 76];
– необходимость анализантом ассимилировать сложные интерпретации, касающиеся ранних слоев психики;
– чрезвычайная болезненность интерпретаций ненависти и зависти к первоначальному любимому объекту и Самости [6, с. 177-178];
Мелани Кляйн обозначает, что важной опорой анализа является сильное желание и решимость анализанта открывать правду о себе и выдерживать её, что аналогично желанию, чтобы ему помогли [11, с. 88]. В связи с этим важно обозначить ряд стратегий:
– постоянный, непрекращающийся анализ страхов и защит, связанных с деструктивными импульсами и грамотная поддержка в их проживании;
– акцент на проработке: чем глубже и сложнее трудности и расщепления, тем выше необходимость «проработки»;
– интеграция расщеплений [6, с. 177-178];
– исследование не только бессознательного содержания, но и бессознательной мотивации и структуры бессознательного конфликта, которые определяют фрагментацию сознательного опыта [8, с. 78-79; 9, с. 10-18];
– интерпретация ролей и реверсий ролей в расщепленных переносах, выстраивание общей сцены ролевой картины [8, с. 181];
– фокусировка на непереносимости осознавания смыслов и чувств по поводу садистического удовольствия, которые анализант получает от агрессивного и перверсивного поведения [8, с. 183];
– надежная устойчивая инсталляция «хороших» объектов и Самости («... надежным образом установившийся “хороший” объект, подразумевающий надежно установившуюся любовь к нему, дает «Эго» переживание богатства и изобилия, допускающее переполнение либидо и проекцию хороших частей Самости во внешний мир без возрастающего ощущения истощения» [18, c. 38]);
– выстраивание доверия к анализу, объектам и Самости.
Заключение
В качестве заключения приводится сводная таблица, вписывающая некоторые аспекты пограничности, выделенные в этой статье, а также обозначаемые Дж. Стайнером, в структуру позиций Мелани Кляйн (Таблица 1).
Список источников
- Кляйн М. Вклад в психогенез маниакально-депрессивных состояний // Психоаналитические труды: в 7 т. / T. II: «Любовь, вина и репарация» и другие работы 1929-1942 годов. – Ижевск: ERGO, 2007. – С. 139-177.
- Кляйн М. Психоаналитическая игровая техника: ее история и значение // Психоаналитические труды: в 7 т. / T. VI: «Зависть и благодарность» и другие работы 1955-1963 гг. – Ижевск: ERGO, 2010. – С. 3-29.
- Steiner J. The interplay between pathological organizations and the paranoid-schizoid and depressive positions // The International journal of psychoanalysis. – 1987. – 68(1) . – pp. 69-80 . – URL: https://shorturl.at/yKX2B (in Eng.).
- Стайнер Дж. Психические убежища. Патологические организации у психотических, невротических и пограничных анализантов. – М.: Когито-Центр, 2010. – 239 с.
- Стайнер Дж. Равновесие между параноидно-шизоидной и депрессивной позициями // Клинические лекции по Кляйн и Биону / ред. Р. Андерсон. – М.: Когито-Центр, 2012. – С. 72-88.
- Кляйн М. Зависть и благодарность // Психоаналитические труды: в 7 т. / T. VI: «Зависть и благодарность» и другие работы 1955-1963 гг. – Ижевск : ERGO, 2010. – С. 103-182.
- Хиншелвуд Р. Словарь кляйнианского психоанализа. – М.: Когито-Центр, 2007. – 566 с.
- Кернберг О. Тяжелые личностные расстройства. Разрешение агрессии и восстановление эротизма. – М.: Psy Event. 2024. – 344 c.
- Кляйн М. Персонификация в игре детей // Психоаналитические труды: в 7 т. T. II: «Любовь, вина и репарация» и другие работы 1929-1942 годов. – Ижевск: ERGO, 2007. – С. 3-18.
- Кляйн М. О наблюдении за поведением младенцев // Психоаналитические труды: в 7 т. / T. V: «Эдипов комплекс в свете ранних тревог» и другие работы 1945-1952 гг. – Ижевск : ERGO, 2009. – С. 231-267.
- Лекции Мелани Кляйн по психоаналитической технике / ред. Дж. Стайнер. – М. : Научный мир, 2021. – 224 с.
- Гротштейн Дж. С. Расщепление и проективная идентификация – М: Институт общегуманитарных исследований, 2016. – 225 c.
- Шишов М. С. Обида в психоанализе Мелани Кляйн // Психология человека и общества. – 2025. – № 3 (79). – С. 97-110.
- Фрейд З. О некоторых невротических механизмах при ревности, паранойе и гомосексуализме // Фрейд З. Собр. соч. в 10 томах. Т. 7. Навязчивость, паранойя и перверсия – М.: ООО «Фирма СТД», 2006. – С. 217-228.
- Кляйн М. Любовь, вина и репарация // Психоаналитические труды: в 7 т. / T. II: «Любовь, вина и репарация» и другие работы 1929-1942 годов. – Ижевск : ERGO, 2007. – С. 205-255.
- Кляйн М. О чувстве одиночества // Психоаналитические труды: в 7 т. / T. VI: «Зависть и благодарность» и другие работы 1955-1963 гг. – Ижевск: ERGO, 2010. – С. 279-298.
- Freud S. Abriss der Psychoanalyse // Internationale Zeitschrift fur Psychoanalyse und Imago. – London: Imago Publishing, 1940. – 25(1) – 7-67. – URL: https://freudproject.ru/?p=7443 (in Rus.).
- Кляйн М. Об идентификации // Психоаналитические труды: в 7 т. / T. VI: «Зависть и благодарность» и другие работы 1955-1963 гг. Ижевск : ERGO, 2010. С. 31-78.
- Кляйн М. Исследование зависти и благодарности // Психоаналитические труды: в 7 т. / T. VI: «Зависть и благодарность» и другие работы 1955-1963 гг. – Ижевск: ERGO, 2010. – С. 79-101.
- Кляйн М. Некоторые теоретические выводы относительно эмоциональной жизни младенца // Психоаналитические труды: в 7 т. / T. V: «Эдипов комплекс в свете ранних тревог» и другие работы 1945-1952 гг. Ижевск : ERGO, 2009. С. 187-230.
- Хиншелвуд Р. Кляйнианский клинический практикум: от теории к практике. – М.: Канон + РООИ «Реабилитация», 2023. – 344 с.
- Кляйн М. Психогенез маниакально-депрессивных состояний // Психоаналитические труды: в 7 т. / T. II: «Любовь, вина и репарация» и другие работы 1929-1942 годов. – Ижевск: ERGO, 2007. – С. 137.
- Кляйн М. Психологические принципы раннего анализа // Психоаналитические труды: в 7 т. / Т. I: «Развитие одного ребенка» и другие работы 1920-1928 гг. – Ижевск: ERGO, 2007. – С. 195-210.
см. также:
1. Параноидные (персекуторные) и депрессивные тревоги в психоанализе Мелани Кляйн
2. Агрессия в психоанализе Мелани Кляйн
3. Обида в психоанализе Мелани Кляйн
Автор: Шишов Максим Сергеевич
Психолог, Телесно-ориентированный терапевт
Получить консультацию автора на сайте психологов b17.ru