1 глава здесь:
Аннотация: Зима 12 января 1936 года. Дождь хлещет по окнам Блэкторп-холла — мрачного викторианского особняка, затерянного в холмах Девоншира. Сюда съезжаются восемь гостей по приглашению покойной миссис Эвелин Блэкторп, жестокой и властной хозяйки, умершей при загадочных обстоятельствах 27 декабря 1935 года.
Меню ужина — точно такое же, как в ночь её смерти: суп из дикого гриба, жареная утка, яблочный пирог. Но поминки превращаются в суд, когда один из гостей падает с симптомами отравления, становится ясно: убийца — не пришёл с улицы. Он сидит за этим столом. И, возможно, уже планирует следующую смерть.
В доме нет связи. Дороги размыты. Полиция не приедет до утра. Единственный человек, который может раскрыть правду — Герберт Кроу, частный детектив, случайно застрявший в особняке. Но и он был приглашён не случайно. Кто-то послал за ним — потому что знал: миссис Блэкторп была убита.
По мере того как тайны прошлого всплывают из тени — о поддельных завещаниях, давних шантажах, потерянных детях и сожжённых письмах — Кроу понимает: это не просто убийство. Это месть, вынашивавшаяся десятилетиями.
«В этом у каждого есть тайны. Каждый что-то скрывает. А смерть — всего лишь последний гость за столом».
Добро пожаловать в Блэкторп-холл!
Глава 2. «Поминальный ужин»
«Смерть редко приходит одна. Обычно она приходит за тем, кто её призвал».
— из черновиков мисс Элис Хант
Ужин был назначен ровно на семь. Не потому, что это было удобно. А потому, что в семь часов вечера 26 декабря 1935 года миссис Эвелин Блэкторп в последний раз села за этот стол. И умерла через три часа.
Мисс Грей настояла на том, чтобы меню было точно таким же.
— Это дань памяти, — сказала она, и в её голосе не было ни тени сомнения.
— Или дань суеверию? — пробормотал капитан Лейн, но никто не ответил.
Стол в столовой был длинным, из тёмного дуба, с серебряными подсвечниками и фарфором с чёрным узором — герб семьи Блэкторп: ворон с ключом в клюве.
Десять приборов. Десять бокалов. Один стул — напротив портрета — пуст. На нём лежала чёрная салфетка, как на гробе.
Огромный камин в углу тихо потрескивал, но тепло от него не доходило до концов столовой. Свечи в подсвечниках дрожали, отбрасывая длинные, извивающиеся тени на стены, украшенные гобеленами с изображением охоты — давно забытой, как и честь этой семьи. За окном дождь стучал в стекло, как пальцы мертвеца, требующего входа. Ветер гнул старые вязы, и их ветви скребли по окнам, будто пытаясь вспомнить, как входили в этот дом.
Гости заняли свои места. Стол был накрыт с педантичной точностью, как будто каждый прибор, каждый бокал были расставлены не для ужина, а для ритуала. На каждом краю тарелки лежала маленькая белая карточка, аккуратно сложенная, как письмо, которое никто не решается вскрыть. На ней — имя и фамилия гостя, выведенные чёрными чернилами, тонким, почти ювелирным почерком:
«Леди Виолетта Блэкторп»,
«Мистер Джеремайя Харт»,
«Доктор Эдмунд Фрейзер» — и так далее, до последнего, до пустого стула, где лежала такая же карточка, но с другим именем:
«Миссис Эвелин Блэкторп». Один — напротив портрета миссис Эвелин Блэкторп, с суровым взглядом и жёстким узлом волос — оставался пустым.
Кроу задержал взгляд на своей табличке. Обычно в таких домах имена не указывали. Гости знали, где сидеть. А если нет — экономка показывала. Здесь же — всё было продумано до мелочей, как расстановка фигур на шахматной доске перед партией, исход которой уже предрешён. Но ещё больше его насторожили приборы. Обычно в таких домах, особенно в провинциальных особняках старой аристократии, использовали тяжёлое серебро — с гравировкой, с монограммами, с весом прошлого в каждой вилке. Здесь же — вилки, ножи и ложки были белыми, словно выточенные из кости, но не из неё.
При ближайшем рассмотрении Кроу понял: это фарфор, тончайший, почти хрупкий, с едва заметной позолотой на ручках, как будто кто-то пытался придать хрупкости вид величия. Он поднял вилку. Она была лёгкой, почти нереальной. Не для еды. Для показа.
— Это необычно, — тихо сказал он, обращаясь к мисс Грей, стоявшей у буфета. — Фарфоровые приборы… Я не видел таких даже в самых модных домах Лондона.
— Это были её любимые, — ответила мисс Грей, не глядя на него. — Она заказала их в Париже в 1897 году. Говорила, что серебро слишком холодно. А фарфор… фарфор хранит тепло.
— Или яд, — добавил Кроу.
Она не ответила. Но уголки её губ дрогнули — не в улыбке, а в судороге, как у человека, который слишком долго сдерживал дыхание. Кроу положил вилку обратно. Она легла на скатерть с едва слышным звоном — как выстрел, заглушённый шёлком.
Он посмотрел на пустой стул. На карточку с именем миссис Блэкторп. На чёрную салфетку, сложенную, как траурный платок. И впервые почувствовал: Этот ужин — не поминки. Это приговор. И каждый, кто сидит за этим столом, — и обвиняемый, и свидетель, и палач.
Кроу оказался между мисс Хант и доктором Фрейзером. Он заметил, как врач не смотрит на портрет — масляную картину в тяжёлой золочёной раме, где миссис Эвелин Блэкторп сидела в чёрном платье с жёстким воротником, глаза — холодные, как лезвие ножа, руки сжаты в узлы, будто держали не складки платья, а тайны. Фрейзер, напротив, опустил взгляд в тарелку, будто боялся, что портрет прочтёт его мысли. А мисс Хант не отрывала глаз от картины. Она сидела прямо, как школьница на экзамене, с блокнотом на коленях, карандаш зажат между пальцами. Очки с тонкой оправой сползли на кончик носа.
— Странно, — прошептала она, — она будто следит за нами.
— Она и следит, — тихо ответила мисс Грей, появившаяся из полумрака кухонного коридора. Она держала поднос с хлебом, но её движения были бесшумны, как у тени. — Она знает, кто из вас лжёт.
Тишина накрыла стол, как скатерть. Даже дождь, казалось, замер.
Первым подали суп из дикого гриба — густой, тёмный, с запахом прелой листвы и чем-то ещё… едва уловимым, кисловатым, словно земля после грозы. Тарелки были поданы с лёгким звоном, и каждый звук отзывался в тишине, как выстрел.
Кроу задержал ложку над тарелкой. Он не спешил. В такие моменты истина прячется не в словах, а в молчании, в жестах, в том, как человек держит прибор, как сглатывает, как отводит глаза. Свеча в подсвечнике перед ним дрожала, и тень его руки, застывшей в воздухе, напоминала указующий перст. Он не смотрел на суп. Он смотрел на них. Его взгляд скользнул по лицам, как карандаш по бумаге, отмечая каждую черту, каждый нервный вздох, каждое неестественное движение.
Виолетта — сидела прямо, как будто её позвоночник был выточен из мрамора. Губы сжаты — не в линию, а в узел, будто она проглотила что-то горькое и боится, что оно вырвется наружу. Её ложка лежала на краю тарелки, нетронутая. Она не ела. Но и не отодвинула. Будто ждала, кто начнёт первым.
Мистер Тревиллиан — нервно ковырял суп, будто искал что-то. Не просто ел — рылся в нём. Ложка ходила туда-сюда, как лопата в земле. Он не смотрел на других. Глаза — прикованы к тарелке. Но не потому, что голоден. Потому, что не хочет, чтобы на него смотрели. Его висок подрагивал. Пальцы на руке, державшей ложку, были влажными. На виске — капля пота, медленно сползающая к уху. Он не вытер её. Будто не чувствовал. Миссис Тревиллиан — сидела, как изваяние. Руки сложены на коленях. Ложка лежала на тарелке, нетронутая, сухая, чистая. Она даже не притронулась к супу. Но не отказалась громко, не сказала, что не голодна. Просто игнорировала. Её глаза блуждали по комнате: на портрет, на дверь, на мисс Грей. Но ни разу — на мужа. Она дышала редко, как будто экономила воздух. И каждый вдох был короче предыдущего.
Капитан Лейн — сделал один глоток. Медленно. Словно пробуя вино на яд. Потом отодвинул тарелку. Он откинулся на спинку стула, одной рукой держась за трость, другой — за край скатерти. Его взгляд был направлен в окно, но Кроу знал: он не видит дождя. Он видит что-то далёкое. Что-то, что осталось за линией фронта. Или за линией закона. Он не сказал ни слова. Но его лицо — шрам у виска, сжатая челюсть, пустота в глазах — говорило за него.
Мисс Элис Хант ела суп, как пишет: медленно, с замысловатыми паузами. Подносит ложку ко рту, будто пробует слово на вкус. Глаза прикрыты — не от удовольствия, а от концентрации. После каждого глотка делает заметку в блокноте. Не голодна. Она собирает материал. Кроу замечает: она смотрит на Харта не как на гостя, а как на героя, который вот-вот совершит ошибку.
Мистер Харт, напротив, ест быстро, почти жадно. Ложка в его руке — инструмент, не прибор. Не мешает суп, не остужает. Проглатывает горячее, не морщась. После каждого глотка — короткая пауза, будто считает прибыль. Поставил ложку крест-накрест на дно тарелки — как завершение дела.
Доктор Фрейзер — ел аккуратно. Как хирург за операцией. Каждый глоток — взвешен, контролируем. Он подносил ложку к губам с излишней осторожностью, будто боялся, что суп может обжечь. Но Кроу заметил: он проглатывал не всё. Часть супа оставалась на языке, потом — стекала в салфетку, когда он притворялся, что вытирает рот.
Мисс Грей — стояла у буфета, в полумраке. Её лицо было бледным, но спокойным. Глаза — тёмные, глубокие, как колодцы, в которых никто не бросал камней. Остальных слуг было не видать.
И тогда, как будто в ответ на молчание, раздался тихий голос:
— Ты знала, что он не умер в Константинополе, Эвелин?
Все обернулись. Профессор Томас Брейк сидел напротив портрета — как будто смотрелся с ней в глаза. Он не смотрел на других. Только положил перед собой старый кожаный блокнот, на обложке — выжженный символ: глаз Осириса. Он не тронул ложку. Он даже не смотрел на суп. Только повторил, тише:
— Ты знала.
Никто не понял, о ком он говорит, но Кроу запомнил эти слова. И отметил: Профессор Брейк — единственный, кто не боится мёртвой. Он разговаривает с ней, как с живой.
Продолжение... 25 августа