Белый (серый? бесцветный) туннель Системы тянулся бесконечно. Артем шел за «хирургом», его движения были плавными, бесшумными, идеально вписанными в ритм вечного **Ш-ш-ш-ш-ш...**. Внешне – послушная Единица, прошедшая предварительную калибровку. Внутри – бурлящая бездна. Искра, раздуваемая властью над чужим страхом и жгучей ненавистью к самой Гладкости, превратилась в тлеющий уголь, готовый вспыхнуть.
Они пришли туда, откуда начался его кошмар – в гладкую камеру, похожую на ту, где его «исправляли». Только теперь она казалась меньше. Или его восприятие изменилось? В центре комнаты, под безликим источником рассеянного света, стоял «Петр Ильич». Его настоящее лицо, тщательно вылепленная маска начальника полиции, смотрело на Артема с холодной, оценивающей удовлетворенностью.
– Прогресс заметен, Единица Артем, – прозвучал голос Системы, исходящий одновременно и от «Петра Ильича», и из стен, и изнутри Артема. – Калибровка признана успешной на 92%. Остаточные Неровности сознания будут устранены в процессе окончательной интеграции. Ты готов обрести совершенную Гладкость.
Артем стоял неподвижно. Его почти гладкое лицо не выражало ничего. Но его правая рука, та самая, что стерла страх парня, слегка дрожала. Не от страха. От *предвкушения*. Он чувствовал Неровность перед собой. Не грубую, как у того парня. Утонченную, замаскированную под Порядок. Но от этого – еще более омерзительную. Маску «Петра Ильича». Саму идею контроля Системы.
– Я готов, – прошелестел его собственный голос. Он звучал чужим, лишенным тональности, почти гладким. Но где-то в глубине гортани застрял крошечный зазубренный крючок сопротивления.
«Петр Ильич» кивнул. К нему приблизился «хирург». В его перчатке был уже знакомый Артему инструмент – отполированная, фосфоресцирующая белым светом кость-шлифовальщик.
– Ложись, – скомандовал голос Системы. – Прими завершение.
Артем сделал шаг к центру комнаты, к месту, похожему на стол, но сливающемуся с полом в одну гладкую поверхность. Он повернулся спиной к «Петру Ильичу», лицом к «хирургу». В его глазах, уже теряющих фокус, мелькнул последний отсвет чего-то живого – расчетливый, хищный.
«Хирург» поднял инструмент. Свет от него был холодным, обещающим окончательное растворение. Он направил шлифующий край к почти гладкой плоскости лица Артема.
В этот момент Артем *взорвался*.
Это не был физический прыжок. Это был выброс всей сконцентрированной ярости, всей накопленной Неровности его души – через единственный оставшийся канал. Его правая рука, холодная и гладкая, с молниеносной, нечеловеческой скоростью, рванулась НЕ к «хирургу», а назад, через свое плечо. Его светящиеся, фосфоресцирующие пальцы впились НЕ в лицо «Петра Ильича» (маска была слишком совершенной защитой), а в его *руку*.
В руку, которая лежала на гладкой поверхности контрольной панели, невидимой в стене.
Контакт.
**ВЖЖЖЖЖЖЖ!**
Не крик. Не звук боли. Это был визг самой Системы. Каскад искр, видимых и невидимых, пронзил гладкую комнату. Свет погас на мгновение, сменившись хаотичными вспышками багрового и стального. Гул **Ш-ш-ш-ш-ш…** превратился в пронзительный, раздирающий **СКР-Р-Р-РЕЕЕЖ!**, как рвущаяся титановая пластина.
Артем *чувствовал*. Он впитывал не страх человека. Он впитывал **суть** Системы. Холодную, безжизненную логику Порядка. Бесконечные потоки данных о контроле, устранении, шлифовке. Абсолютную уверенность в своей непогрешимости. И – впервые! – микроскопическую трещину паники. Неровность в безупречном коде. *Нештатная ситуация. Угроза целостности.*
«Петр Ильич» дернулся, как кукла с перерезанными нитями. Его тщательно вылепленное лицо исказилось судорогой – не человеческой болью, а сбоем программы. Рот открылся в беззвучном крике, глаза закатились, показывая не белки, а мерцающий хаос битых пикселей. Его рука, к которой прикасался Артем, начала… *терять четкость*. Пальцы расплывались, кожа становилась восковой, гладкой в уродливом, неконтролируемом смысле. Он не кричал. Он *шипел* статикой.
«Хирург» замер, его инструмент замер в сантиметре от лица Артема. Его гладкая плоскость дрожала, на ней пошли мелкие, хаотичные волны, как на воде от брошенного камня. Система пыталась перезагрузиться, перераспределить управление, но вирус Неровности – ярость Артема – уже проникал в ее ядро через точку контакта.
Артем не отпускал. Он *впитывал*. Впитывал холод Системы, ее уверенность, ее бесконечный Порядок. И с каждой поглощенной частицей, его собственная внутренняя Неровность росла. Она выжигала остатки онемения, разрывала пелену гладкой апатии. Боль вернулась – острая, режущая, животная. Боль существования. Боль сопротивления. И это было прекрасно.
Его собственная гладкая рука, инструмент Системы, стала раскаляться. Свет от пальцев сменился с холодно-белого на багрово-красный. Он прожигал ткань халата «Петра Ильича», прожигал кожу-имитацию, добираясь до хитросплетений проводов, чипов и чужеродных органических компонентов под ней.
– НЕ-ЕР-ОВ-НО-СТЬ! – завыл искаженный, цифровой голос из всех источников сразу. Стены камеры заходили ходуном, мягкое покрытие вздувалось пузырями и рвалось, обнажая клубки светящихся волокон и металлические ребра. Гладкость разрушалась, обнажая уродливый, хаотичный механизм под ней.
Артем с диким усилием оторвал руку. «Петр Ильич» рухнул на колени, его тело дергалось в конвульсиях. Маска лица сползла, как растаявший пластик, обнажив под ней не гладкую плоскость, а хаос – мерцающую, пульсирующую массу из света, металла и чего-то влажно-органического. Это не было лицом. Это было лицо *распада* Системы в точке контакта.
«Хирург» сделал шаг к Артему, поднимая шлифовальный инструмент. Но движение было медленным, прерывистым. Его гладкая плоскость треснула, как фарфор.
Артем не стал ждать. Его багровая, дымящаяся рука рванулась вперед. Не для прикосновения. Для удара. Он не шлифовал. Он *рвал*. Светящиеся красным когти вонзились в гладкую плоскость «хирурга». Не было крови. Был фонтан искр, клубы едкого дыма и оглушительный визг рвущегося металла и умирающей программы. Гладкая поверхность смялась, распалась, обнажив такой же хаос светящихся жил и скрежещущих шестеренок, что и у «Петра Ильича».
Артем отшвырнул дергающийся обломок. Он стоял посреди рушащейся гладкой камеры. Воздух звенел от статики и криков умирающей Системы. Его собственное лицо было кошмаром. Там, где процесс сглаживания был почти завершен, кожа была бледной, холодной, почти гладкой. Но трещины! Трещины шли от глаз (еще сохранивших остатки ярости и боли), от уголков рта (искривленного в немом рыке). Эти трещины кровоточили не кровью, а тем самым багровым светом, что исходил от его руки. Светом поглощенной Системы и его собственной, неукротимой Неровности.
Он был Браком. Браком, который уничтожил своих создателей. Но не Систему. Система была огромна. Она была больницей, полицией, городом, миром. Он лишь проделал дыру в ее плоти, в ее локальном узле.
Из туннеля за разрушенной стеной камеры показались фигуры. Десятки гладких плоскостей, бесшумно скользящих к месту сбоя. Восстановление. Устранение Неровности.
Артем взглянул на свою багровую руку. Она пульсировала жаром, светилась, как раскаленный уголь. Он чувствовал ее силу. Силу впитывать, разрушать, *стирать* саму Гладкость. Но он чувствовал и ее цену. Каждое прикосновение поглощало часть Системы, но и прожигало его собственную, хрупкую человечность. Он становился чем-то другим. Не человеком. Не гладкой Единицей. Монстром, порожденным Порядком для его разрушения.
Фигуры приближались. Их гладкие плоскости были обращены к нему, излучая холодную решимость.
Артем повернулся к ним. Трещины на его лице вспыхнули багровым светом ярче. Его багровая рука поднялась, пальцы растопырились, готовые к новому контакту, к новому акту разрушительного поглощения. В глазах, еще не окончательно стертых, горело не безумие. Горела ясная, холодная ярость. И бесконечная, ненасытная жажда.
**Ш-ш-ш-ш-ш…** – попытался загулеть восстановленный гул Системы.
**СКР-Р-Р-РЕЕЕЕЖ!** – ответил ему багровый свет руки Артема, сливаясь с его собственным, хриплым, нечеловеческим рыком, вырывающимся из исковерканного рта.
Он не побежал. Он шагнул НАВСТРЕЧУ скользящим фигурам. Его тень, искаженная и багровая, удлинилась, накрыв первых безликих. Контакт был неизбежен. Боль – невыносимой. Но он был Неровностью. Вечной, неистребимой. И он только начинал свою войну. Войну за право чувствовать боль, страх и ярость в мире, стремящемся к абсолютной, мертвой Гладкости.
Последнее, что видели датчики Системы в этом секторе, перед тем как они погрузились в хаос багрового света и цифрового вопля, – это искаженное, треснувшее, светящееся изнутри подобие лица Артема. И на нем не было ничего, кроме обещания бесконечного разрушения. А потом пришел красный шум. И начал распространяться.
#мистика # ужасы #ии