Отлично. Продолжаем историю, погружая Артема в кошмар гладкости и безликого Порядка больницы Святой Екатерины:
Абсолютная тишина.
Она обрушилась на Артема, как физическая тяжесть, когда его собственный крик замер где-то в глубине того, что раньше было горлом. Он стоял, прижатый к холодному стеклу окна, окруженный безликими фигурами в белом. Прикосновение перчатки к его щеке все еще горело ледяным онемением, расползающимся под кожей. Он чувствовал… *сглаживание*. Мускулы щеки, губ, вокруг глаз – они словно теряли упругость, расплывались, как пластилин под солнцем. Очертания носа стали расплывчатыми, нечеткими.
– Не борись, – голос «Петра Ильича» был теперь внутри его черепа, холодный и успокаивающий, как морфий. – Расслабься. Боль уходит. Страх растворяется. Остается только… покой. Гладкость.
Артем попытался поднять руку, дотронуться до лица, проверить, что происходит. Но его рука повисла в воздухе, тяжелая и чужая. Безликие фигуры не держали его, они просто *были* вокруг, их гладкие, пустые «лица» обращены к нему, излучая тихое, безэмоциональное ожидание. Он чувствовал их взгляд, хотя глаз у них не было. Взгляд, проникающий сквозь кожу, сканирующий его смятение, его отчаянное желание сохранить *себя*.
Вдруг резкий, механический звук разорвал тишину палаты. **БЗЗЗЗЗЗ!** Сирена пожарной тревоги, оглушительная и пронзительная, заглушила на мгновение голос в голове.
Безликие фигуры не дрогнули. Ни малейшего движения, ни поворота «голов». Они были статуями. Но Артем почувствовал слабый импульс – как отступление ледяных щупалец из его сознания. Онемение на лице притупилось, сглаживание замедлилось. Сирена была физическим, грубым вторжением в их бесшумный ритуал Порядка.
Это был шанс. Инстинкт самосохранения, заглушенный ужасом, рванул его вперед. Он не думал, он действовал. Резко рванулся в сторону, к проходу между двумя безликими фигурами, ожидая схватить себя, ощутить их нечеловеческую силу.
Но они не сопротивлялись. Его плечо ударилось о твердую, деревянно-холодную поверхность под халатом одной из фигур, но она лишь слегка покачнулась, пропуская его. Как будто его побег был… *предусмотрен*? Или не имел значения?
Артем вырвался из палаты в коридор. Сирена ревела, мигали красные аварийные огни, создавая пульсирующий, адский полумрак. По коридору метались тени – настоящие люди! Медсестра, испуганно прикрывающая рот рукой, санитар с огнетушителем. Их лица были искажены паникой, настоящие, живые, с морщинами страха, широко открытыми глазами. Артем хотел крикнуть им, предупредить, указать на палату 312, на стоящих там безликих…
Он обернулся. Дверь в палату Анны была открыта. Внутри стояли три безликие фигуры. Они смотрели на него своими гладкими плоскостями. И стояли они… перед пустой кроватью. Анны там не было. Куда она исчезла?
«Петр Ильич» медленно вышел в коридор. Его гладкая маска была обращена на бегущих людей. Артем увидел, как медсестра, пробегая мимо, на мгновение встретилась «взглядом» с главврачом. Женщина замерла, ее лицо исказилось не просто страхом, а глубочайшим, парализующим ужасом узнавания *чего-то невыразимо чужого*. Она вскрикнула и бросилась бежать прочь, спотыкаясь.
– Пожарная тревога – ложная, – раздался спокойный голос «Петра Ильича», но не из него, а из громкоговорителя под потолком. Голос звучал идеально, как всегда. – Успокойтесь. Вернитесь к постам. Система контролирует ситуацию.
И люди… замедлились. Некоторые остановились, оглядываясь с растерянностью. Голос главврача, знакомый, авторитетный, действовал как успокоительное. Система контролирует. Значит, можно не паниковать. Артем видел, как паника на их лицах начала сменяться туповатым послушанием. Они верили голосу. Они не видели *лица*.
Артем не стал ждать. Он рванул в противоположную сторону, от палаты 312, от безликих. Он знал, что обычные выходы могут быть заблокированы или под контролем *них*. Ему нужен был другой путь. Морг. Старое крыло. Там был запасной выход во внутренний двор, редко используемый, почти забытый. И путь туда лежал через самое сердце больничного ужаса.
Он сбежал по лестнице на первый этаж, в подвал. Сирена здесь была приглушена, но красные огни мигали, бросая кровавые блики на стены. Воздух стал холодным, влажным, пахнущим формалином, антисептиком и… чем-то сладковато-гнилостным. Он бежал по длинному, пустому коридору. По бокам – тяжелые стальные двери с табличками «Хранение», «Стерилизация», и, наконец, «Патологоанатомическое отделение. Морг».
Дверь в морг была приоткрыта. Из щели лился тусклый зеленоватый свет. Артем прислушался. Ни звука. Только гул холодильных установок где-то в глубине. Он толкнул дверь.
Помещение приемного покоя морга было пустым. Стеллажи с инструментами, стол, компьютер. Все как всегда. Но свет был слишком тусклым, а тени – слишком глубокими. Он прошел дальше, к дверям, ведущим в холодильные камеры и в секционный зал. Дверь в секционный зал тоже была приоткрыта. Оттуда доносилось… **Ш-ш-ш-ш-ш…**
Тот же скользящий звук. Близко.
Артем замер, прижавшись к холодной стене. Сердце бешено колотилось. Он выглянул в щель.
Секционный зал. Центральный стол. На нем, под яркой лампой, лежало тело, накрытое простыней. А рядом с ним стояла фигура в белом халате патологоанатома. Но халат висел странно, будто на вешалке. И голова… Голова была повернута к двери. И это была та же гладкая, бледная плоскость. Безликий патологоанатом.
Он (Оно?) медленно, плавно скользил вокруг стола. Его перчатая рука (рука ли?) тянулась к простыне. Пальцы схватили край ткани. Медленно, с жуткой церемониальностью, безликий стал стягивать простыню с тела.
Артем зажмурился, ожидая увидеть обезображенный труп. Но когда он снова открыл глаза, увиденное было хуже.
Тело под простыней было… *гладким*. Совершенно. Не в смысле кожи. Все тело было лишено черт. Нет четкой мускулатуры, нет пупка, нет сосков, нет гениталий. Это была просто… бледная, антропоморфная форма. Как будто вылепленная из воска кукла, лишенная всех деталей. И лицо… Лицо было пустой, бледной плоскостью, абсолютно идентичной «лицу» патологоанатома.
Безликий патологоанатом склонил свою гладкую «голову» над гладким телом. Он поднял руку. В ней был не скальпель. Это был странный инструмент, похожий на гладкую, отполированную кость или камень, с закругленным, шлифующим краем. Он медленно, с нежностью, провел этим инструментом по гладкой плоскости лица на трупе. Беззвучно. Ритуально. Как будто *совершенствуя* гладкость. Убирая последние, невидимые глазу неровности.
**Ш-ш-ш-ш-ш…** Звук шел от движения инструмента по коже.
Артему стало дурно. Это было не убийство. Это было… *производство*. Подготовка нового элемента Системы. Гладкости.
Он осторожно попятился, стараясь не издать ни звука. Его цель была дальше – в конце коридора подвала был тот самый запасной выход. Он оторвал взгляд от кошмарной сцены в секционном зале и побежал.
Дверь выхода была старой, металлической, с тяжелым засовом. Он дернул его. Засов со скрежетом поддался. Он нажал на ручку, толкнул дверь наружу.
Ночной воздух! Холодный, свежий, пахнущий свободой! Артем выскочил во внутренний двор-колодец, окруженный высокими стенами больничных корпусов. Где-то высоко мигали красные огни тревоги, но здесь, внизу, царила почти полная темнота и относительная тишина. Он увидел узкий проход между корпусами, ведущий к улице!
Он побежал, спотыкаясь о мусорные баки, не оглядываясь. Его лицо… он чувствовал онемение, но черты еще были! Он еще был собой! Он должен предупредить! Рассказать!
Проход был темным, как туннель. В конце виднелся тусклый свет уличного фонаря. Артем бежал изо всех сил, уже чувствуя спасение.
Внезапно он споткнулся о что-то мягкое, лежащее на земле. Он упал, больно ударившись коленом. Обернулся.
На земле, в луже слабого света от окна подвала, лежала Анна Григорьева. Вернее, то, что от нее осталось. Ее тело было неестественно вытянутым, худым, почти скелетированным. И лицо… ее лицо было не гладким. Оно было *стертым*. Как будто гигантская наждачная бумага содрала кожу, мышцы, оставив лишь кровавую, бесформенную массу, сквозь которую местами проглядывала кость. Это была не совершенная гладкость Системы. Это был *брак*. Отторгнутый материал. Рядом с ней валялся тот самый шлифующий инструмент, окровавленный и липкий.
Артем в ужасе отполз. Он поднял взгляд. В проеме двери морга, из которой он выбежал, стояла безликая фигура патологоанатома. Его гладкая плоскость была обращена к нему. В его руке не было инструмента.
Артем вскочил и бросился бежать к свету фонаря, к выходу из прохода. Он выскочил на пустынную ночную улицу, залитую желтым светом фонарей. Воздух! Свобода! Он обернулся к больнице. Здание Святой Екатерины возвышалось мрачным силуэтом, некоторые окна светились, другие были темными. На крыльце главного входа он увидел фигуры – людей в халатах, возможно, медперсонал, выбежавший из-за тревоги. Они стояли неподвижно, смотря в его сторону.
Он поймал такси, проезжавшее мимо. «Отвезите меня в полицию! Быстро!» – выдохнул он, падая на сиденье. Водитель, пожилой мужчина с усталым лицом, покосился на него в зеркало заднего вида.
– Парень, ты в порядке? Выглядишь… бледным.
Артем посмотрел в боковое зеркало такси. Его лицо было покрыто холодным потом, глаза дикими от ужаса. Но черты… нос, рот, глаза… они были на месте! Сглаживание остановилось! Он был *собой*!
– Я… я в порядке, – прошептал он, чувствуя слабый прилив надежды. – Просто в больнице… кошмар. Настоящий кошмар.
Он рассказал водителю все. Про Анну. Про гладкие лица. Про патологоанатома. Про тело во дворе. Его речь была сбивчивой, он задыхался, но он выплеснул весь ужас.
Водитель слушал молча. Потом медленно покачал головой.
– Больница Святой Екатерины… – он протянул слова. – Тяжелое место. Много всяких слухов. Особенно про старые корпуса. Говорят, там раньше… эксперименты какие-то были. Военные. Над психикой. Над лицом человека. Чтобы стереть страх. Сделать солдат… идеальными. Безэмоциональными. – Он помолчал. – Но это все байки, парень. Наверное, тебе показалось. Переутомление. Ночная смена.
Они подъехали к зданию полиции. Артем выскочил, бросил деньги водителю, не дожидаясь сдачи, и вбежал внутрь. Дежурный сержант за столом поднял на него усталый взгляд.
– Помогите! – закричал Артем. – В больнице Святой Екатерины! Там… там люди без лиц! Они убивают! Они стирают лица!
Он выпалил свою историю, тыча пальцем в сторону больницы. Сержант слушал, его лицо сначала выражало скуку, потом легкое недоумение, потом… настороженность. Он обменялся взглядом с другим офицером, подошедшим с чашкой кофе.
– Успокойтесь, гражданин, – сказал сержант ровным голосом. – Присядьте. Выглядите нездоровым. Вы из больницы Святой Екатерины? Отделение какое?
– Терапия! Третий этаж! – Артем тяжело дышал. – Главврач Петр Ильич… он один из них! У него нет лица! Только гладкая… плоскость!
Сержант медленно встал.
– Петр Ильич? – Он сделал шаг к Артему. – Главврач Петр Ильич Сомов?
– Да! – выдохнул Артем с облегчением. Они знали имя! Они поверили!
– Интересно, – сказал сержант. Его голос потерял усталую интонацию, стал… гладким. Безэмоциональным. Он сделал еще шаг. – Потому что главврач больницы Святой Екатерины, Петр Ильич Сомов… – сержант подошел очень близко. – Он здесь. Он мой начальник. И он очень хотел с тобой поговорить, доктор Малышев.
Артем замер. Ледяной ужас сковал его. Он медленно поднял взгляд на лицо сержанта. В тусклом свете дежурки он увидел… мельчайшие детали. Морщины у глаз. Щетину на подбородке. Но что-то было не так. Кожа казалась… слишком натянутой. Слишком гладкой под щетиной. А глаза… глаза были чуть слишком стеклянными. В них не было ни капли настоящего удивления или служебного рвения. Только пустота. И холодное любопытство.
За спиной сержанта, из двери кабинета начальника, вышел человек в форме повыше. Его лицо… было знакомым. Это было лицо Петра Ильича. Настоящее. С носом, ртом, глазами. Но глаза смотрели на Артема с тем же безжизненным, всепонимающим спокойствием, что и гладкие плоскости в больнице. Уголки его губ приподнялись в едва уловимой, абсолютно лишенной тепла улыбке.
– Доброй ночи, Артем Сергеевич, – сказал «Петр Ильич» голосом, который Артем слышал и в больнице, и у себя в голове. – Рад, что ты нашел дорогу. Система вездесуща. И она заботится о своих… сотрудниках. Даже если они немного… сопротивляются.
Артем отшатнулся к выходу, но за спиной он почувствовал присутствие. Офицер с кофе встал, преграждая путь. Его рука лежала на кобуре. Его лицо тоже казалось… слишком правильным. Слишком спокойным. Гладким изнутри.
– Теперь ты понимаешь? – продолжил «Петр Ильич», делая шаг вперед. Его настоящие черты лица в полицейской форме казались теперь страшнее любой гладкой маски. Это была *имитация*. Идеальная, живая маска поверх той же пустоты. – Гладкость – это не отсутствие. Это совершенство. Порядок. И он уже здесь. Везде. Врач, полицейский, водитель такси… – Он кивнул в сторону окна, где на парковке все еще стояло такси. Водитель смотрел на них через лобовое стекло, его усталое лицо было неподвижным, глаза – остекленевшими. – Скоро не будет боли. Не будет страха. Только гладкий, бесшумный Порядок. И тебе не нужно будет бежать, Артем. Ты будешь его частью. Добровольно. Или… – он сделал едва заметный жест рукой.
Сержант и офицер с кофе сомкнулись вокруг Артема. Их руки были сильными, безжалостными. Артем попытался вырваться, но это было бесполезно. Его потащили вглубь здания полиции, мимо пустых кабинетов с выключенным светом, в сторону комнаты для допросов.
Он кричал, но его крик заглушал гул вентиляции и мерные шаги конвоиров. Он видел свое отражение в темном окне одного из кабинетов. Его лицо было искажено ужасом, живое, настоящее… пока еще. Но он чувствовал, как ледяное онемение, приглушенное адреналином побега, снова начинает ползти из глубины, из самого мозга, разглаживая изнутри складки страха, стирая контуры его личности.
Дверь комнаты для допросов закрылась за ним с тихим щелчком. Внутри было темно. И абсолютно гладко. Стены, пол, потолок – покрытые каким-то мягким, звукопоглощающим материалом. Ни углов, ни выступов. Совершенная пустота. Совершенная гладкость.
В углу стояла одна фигура. В белом больничном халате. С абсолютно гладкой, бледной плоскостью вместо лица. Она медленно повернулась к нему.
– Добро пожаловать в Систему, доктор Малышев, – раздался знакомый голос из ниоткуда и одновременно повсюду. – Начнем процедуру. Больше не будет боли. Только… гладкость.
Артем упал на колени на мягкий, беззвучный пол. Он поднял дрожащие руки к своему лицу, к своим еще живым, еще чувствующим чертам, которые уже начали терять четкость под невидимым шлифующим давлением Системы. Последняя мысль, отчаянная и безнадежная, пронеслась в его сознании: *Они везде. И спасения нет. Только гладкость. Вечная, безликая гладкость.*
#мистика #ужасы