Надо, наверно, оговорить, что именно я понимаю, под словом «жизнь».
Я понимаю под этим словом создание новизны.
У меня на этот счёт нескончаемый спор с родственником, самозанятым архитектором. Ему нравится голландский стиль
и
романтизм. И он их сочетает и повторяет и повторяет.
Я говорю, что в этом нет новизны и, собственно, творчества. И привожу в пример себя-инженера-повторителя. Наш НИИ радиоизмерительной техники был радиоотсталым. Разведчики доставали нам приборы ведущих западных фирм, - американская Хьюлетт Паккард была самая передовая, - и мы их повторяли. Радисты в первую очередь. Я был механик, был от этого свободен. (Правда, у меня были свои беды. Микроминиатюризация всё движущееся и силовое переводила в электронику, а отраслевая стандартизация связывала по рукам и ногам, так что я как инженер быстро деградировал.) И вот однажды достали нам очередной прибор, а в нём рамка вокруг экрана электронно-лучевой трубки откидывается, если прикоснуться, вверх силою с-образной пружины.
Чтоб пружину эту рассчитать, надо было вспомнить интегрирование. Я его забыл, но помнил геометрическое интегрирование. И это был максимум того из вузовских знаний, что я использовал, будучи инженером, за всю свою жизнь. И у меня расчёт получился плохим. Силы пружины не хватало, чтоб крышка отскакивала в крайнее положение. Она могла остаться торчать в любом полуоткрытом положении. Мешало трение в месте касаний пружины. Слесарь-сборщик посоветовал касающиеся торцы пружины отполировать. Но мне было стыдно перед незнакомым мне американским инженером. И я эту идею отверг. Слесарь предложил другую – уменьшить область касания пружины передней панели и рамки. Для чего торцы пружины превратить из простых (ибо плоских) в имеющие два зуба по краям. Вот так: Ʌ_____Ʌ – Пришлось согласиться (но мысленно я перед американцем краснел). С горем пополам мне (как и радистам) удалось повторить американца.
Но этот позорный пример на моего оппонента не действовал, он продолжал считать себя творцом.
Тогда я ему рассказал два других случая из моей инженерской жизни.
Один – почти фантастический. Я тогда ещё только перешёл в то НИИ, и тогда ещё было кое-что из движущегося, что нужно было конструировать. Я уже кончал работу над этим узлом, уже начерчены были все детали, я уже заканчивал общий вид. И вдруг увидел, что я создал несобираемую конструкцию.
Меня обдало холодным потом.
Стыдно ж даже признаться кому-нибудь, чтоб в словах излить чувства. И. Кончался ж срок. Где мне взять время придумывать что-то совсем иное? – Уволиться пойти? Немедленно. Не объясняя причин, чтоб не было так стыдно… И пусть без меня расхлёбывают, не знаю, как, и не знаю, кто.
Но. Немедленно не уволят. Надо две недели после подачи заявления отработать. – Все всё узнают!..
Я взял себя в руки и просто пошёл во двор и стал там ходить взад-вперёд в тени от здания нашего огромного. Ни о чём не думая.
Как было внутри меня я забыл. А внешне – я вернулся к своему кульману и перечертил кое-что, и конструкция получилась собираемая, но усложнилась функция руки. Раньше имелось в виду, что рука просто повернёт круглой ручкой стрелку прибора на желаемый угол, а другая стрелка оставалась на месте, и человек наглядно видел насколько он ручку повернул. А теперь надо было ручку не только крутить, но и давить на неё. Давление оставляло неподвижную стрелку в неподвижности.
Не ахти как удобно, но это было спасением. (Дополнительным спасением потом оказалось, что главный конструктор, радист, тоже сделал какую-то свою ошибку. И это влияло на судьбу его кандидатской диссертации. Но он сумел как-то и диссертацию свою защитить, и доказать, что надобность в разработанном на её основании приборе отпала, поэтому серийное производство его на началось.)
Но мои приключения не закончились.
Я позвал к кульману лучшего товарища (который, собственно, и заманил меня в это НИИ) и рассказал ему, как я было влип и как выпутался.
А это был умнейший человек. Масса изобретений у него уже тогда была.
Он задумался, глядя на мой чертёж и сказал: «Знаешь? А это – изобретение».
Я его попросил составить так называемую формулу. Он составил. Я оформил всё остальное и отправил в Москву. И назвал его «тормоз». И рассказал сослуживцам. И началась свистопляска. Один остряк сказал: «Ты станешь знаменит. Ведь все знают про тормоз Матросова (я, по крайней мере, это словосочетание знал, ибо оно часто было написано на тогдашних товарных вагонах.) А теперь все будут ещё и знать тормоз Воложина!»
Через какое-то время из Москвы пришёл ответ, что в авторском свидетельстве мне отказано, так как я опоздал на 20 лет. Какой-то немец меня опередил.
Не лучшая судьба случилась с моим вторым изобретением, признанным. (Его и сейчас можно найти в интернете.) Но его не признали стоящим на заводе-изготовителе. Очень уж изящны получились перегородки, обеспечивавшие при намотке проводов трансформатора строгое равенство числа витков в двух катушках. От изящности страдала стойкость пресс-формы, создававшей эти перегородки. И меня заводчане попросили подписать акт о нецелесообразности внедрения этого изобретения в производство. Я подписал.
Оба не пошли в жизнь.
Но я их принципиально очень ценил. За новизну. Но все эти рассказы не впечатляли моего оппонента.
Я же постепенно всё больше отдавался разборам произведений искусства. Причём я самообразовался, а не получил официальное образование. Из-за этого у меня оригинальными оказались не только анализы элементов произведений, но и синтезы из этих анализов, то есть, то, что хотел «сказать» автор. (Что сыграло финальную роковую роль.)
А перед финалом были другие поражения в победах.
Главная – потерял друга в жене моей, Наташе.
Я ей написал, мечущейся и не видящей выход лучшим в том, чтоб создать со мной семью:
«А если хочешь – у меня тоже мечта. Была, наверное, надо сказать. Потому что я не знаю, как её выполнять. Это – жить в искусстве (после работы): в музыке, в балете, в театре, в картинных галереях, и всё бы умнеть, умнеть и видеть людей насквозь…».
Она мне:
«Я не могу разделить твою мечту и, откровенно, считаю её неполноценной. Как ты писал – жить в искусстве? Ну, в общем, стремиться приблизиться к нему, понимать его. Как это может быть целью. Ведь искусство – тень жизни, изображение её. В общем, ты хочешь совсем абстрагироваться. А по-моему, важнее вот если б ты сам захотел что-нибудь сделать в искусстве – для людей – это да».
Поэтому, когда мы поженились (и почти тогда же меня так осенило, что я стал писать), я писал в туалете.
Хм. Интересно вдуматься: новизна то была или нет?
Я в книге Днепрова «Литература и нравственный опыт человека» вычитал мысль о недоверии к Богу, и она оказалась потенциально способной объяснить все картины символиста Чюрлёниса, картинная галерея которого была в Каунасе, где я жил и занимался особым спортом: ходил каждый выходной к его картинам, чтоб высмотреть что-то новое, ранее не замечаемое.
(А есть новизна в том, чтоб заметить то, что никто ещё не заметил? – По-моему, есть.)
Нет, Наташа очень высоко оценила то, что я стал писать. Я раз случайно прочёл – это оказалось ещё не отправленное письмо подруге: «Приезжай, Сёмка поведёт тебя в музей, и ты это никогда на свете не забудешь».
Но это было всего лишь хобби.
Тёща почуяла, что я себе дал когда-то зарок запретить себе начальническую карьеру, и что у меня, механика, тупик с неначальнической карьерой в НИИ радиоизмерительной техники, и посмела дать дочке – с двумя детьми уже! – бросить меня и найти того, кто карьеру сделает-таки.
А мне и в голову не пришло начинать жизнь заново, поступать на что-то искусствоведческое и там искать карьеру. Я радовался тому, что мне удаётся и удаётся и удаётся написать то, до чего не додумался ещё на планете никто.
Тёща была очень толковый человек. Она сумела заснуть в театре, когда мы вчетвером (перед свадьбой: она, моя мама, Наташа и я) в театр пошли. Но и она ни на секунду не ослабила внимания, когда, приехав в гости в Каунас, слушала мой текст, переходя от картины к картине в музее Чюрлёниса. Так это для неё было все же только хобби и ничто перед карьерой.
А я ещё и писал так, что в тогда несвободной стране могло кому-то весомому и не понравиться. И я писал буквально в стол. Ну разве что ещё для приезжающих в гости родственников да особенно доверенных знакомых.
Наташа же иногда роняла: «Не тебе б писать». У меня не было слога.
Я ей отвечал: «А что мне делать, если у меня есть, что сказать?». Она умолкала, но чести мне это не делало.
Я писал книгу о Чюрлёнисе 13 лет. И по очень-очень большому счёту ничего нового не сказал. Приспособление мысли Днепрова о недоверии к Богу имела полное и давно всем известное схождение с пониманием символизма как христианозаменителя. Но выведение этого из анализа деталей одной, другой, десятой картины было… какой-то сказкой. Никем до того не произнесённой. На уровне анализа это точно было новизной.
И мне просто не повезло, наверно, что состояние здоровья Днепрова (которому я повёз машинопись для прочтения), было такое, что я к нему не был даже женой допущен. И если он и прочёл рукопись… Я потом узнал. Он числился троцкистом и вряд ли мог за кого-то ходатайствовать.
А когда – вскоре – наступила реставрация капитализма, то стало не до культуры.
Впрочем, оказалось, что я могу писать и при миропотрясении.
Я всё книгами писал, не меньше. И тонул в своих новизнах. И мне и в голову не приходило самоопределяться как учёному. Тем паче, что так повернуло, что я самообманулся: оказался принятым в учёной среде. Меня допустили сперва пробно, а потом и на постоянной основе – к чтению докладов в научной Пушкинской комиссии при Одесском Доме учёных.
Там добрые. Членом считается каждый, кто хоть раз выступил с докладом.
Но меня имели за фокусника. (Ибо результаты моих анализов, синтезы, давали то, что никогда в научном сообществе не звучало. Ересь, грубо говоря. Как меня допускали до выступлений на межвузовских конференциях и как печатали в бумажных книгах-отчётах об этих конференциях – я не очень понимаю. Может, сказывался общий упадок культуры.) Естественно никто меня не надоумил, что есть рецензируемые журналы, и что мерилом достижительности у учёных считается первым делом публикации в таких журналах.
Меня от такого умонастроения отвращала ещё и непрерывно нарастающая злоба на всех учёных, занимающихся искусством, из-за какого-то молчаливого бойкота теории художественности по Выготскому. На всех! Всех, кто пишет на русском языке и, похоже, не только на русском!.. (Из-за применения этой теории в первую очередь у меня получалась новизна. Правда, и ещё несколько необщепринятых теорий я взаимно состыковал и ими пользовался напропалую.)
Воспитанному в аскетизме, давшему себе ещё молодым инженером зарок отказа от карьеры, мне запросто было не искать карьеры и в науке об искусстве.
9 лет я пробыл около неё в Пушкинской комиссии и был почти изгнан из неё (плюс уезжал из Одессы в Израиль в надежде продлить как-то жизнь Наташе, заболевшей смертельной болезнью). За что изгнан? За железность доказательств.
Я ж для них был фокусник. Чужой. Неприятный тем, что и не поспоришь же – доказателен.
В Израиле я клюнул на другую обманку – на интернет. Бесконтрольный. Стал писать в электронные журналы. Но и там моё фокусничество привело к тому, что один за другим главреды от меня отказывались. Кому я оказался слишком прокоммунист, кому – анекдот – пользующимся словом подсознание, не принятом-де в психологии, кому – очень острым, кому – очень сложным.
Только активность рекламщиков навела меня несколько лет тому назад на сам факт существования рецензируемых журналов. Вот где нужно было биться за признание новизны. Но было поздно. Я стал стар и не смог сменить свой агрессивный стиль письма на отстранённый научный. – Я не прошёл рецензента за агрессивность. И сдался.
Нет, я по-прежнему дерусь за новизну.
Но нет никакой надежды, что она сохранится после моей смерти.
А значит – я жизнь профукал.
18 августа 2025 г.