Елена сидела в своей уютной гостиной, сжимая в руках теплую чашку чая, будто бы пыталась найти опору в его тепле.
Напротив нее, словно высеченная из мрамора недовольства, восседала Наталья Ивановна.
Рядом, стараясь казаться меньше и незаметнее, пристроилась Василиса - сводная сестра Елены.
Ее взгляд беспокойно метался между матерью и сестрой. Она ждала начала важного разговора.
Наталья Ивановна непроизвольно откашлялась, ее голос, привыкший командовать, разрезал тишину.
– Лена, мы тут с Василисой обсудили... Давно пора решить этот вопрос с квартирой. Твой отец... – она сделала паузу, подбирая слова, – поступил опрометчиво, подарив ее тебе. Он не подумал о последствиях, о справедливости.
Елена почувствовала, как в груди похолодело. Она удивленно посмотрела на мать.
– Какую справедливость, мама? – спросила тихо и четко девушка. – Папа подарил мне квартиру. Юридически, морально – она моя. Дарственная оформлена.
– Морально? – Наталья Ивановна резко подняла бровь. – Морально – это подумать о сестре! Василиса живет в съемной конуре, еле сводит концы с концами. А у тебя – две квартиры! Эта, подаренная отцом, тебе вообще не нужна! Ты прекрасно можешь жить и в своей.
– У меня нет двух квартир, мама, – поправила ее Елена, почувствовав, как нарастает гнев. – У меня есть моя квартира, которую я купила сама и за которую плачу ипотеку и есть папин подарок. И он мне тоже нужен, так как я планирую ее сдавать и покрывать платежи по ипотеке. Это мое право.
Двадцатитрехлетняя Василиса робко встряла в разговор, не поднимая на сестру глаз:
– Леночка, я не прошу... просто мама считает... Мне, действительно, очень тяжело...
Наталья Ивановна покосилась на дочь и еще больше оживилась, подхватив ее слова.
– Видишь? Она даже просить стесняется! А ты уперлась, как баран. Это же семья, Елена! Разве можно быть такой эгоисткой? Твой отец... – голос Натальи Ивановны внезапно стал жестким, – он всегда выделял тебя. Несправедливо обижал Василису. Эта квартира – словно последний подарок в ее сторону. Исправь его ошибку. Просто оформи дарственную на Василису. Или хотя бы продай ей квартиру за символическую сумму. У тебя уже есть одна.
Елена встала. Ее руки слегка задрожали, но голос продолжал звучать твердо и уверенно:
– Папа не делал никаких ошибок, когда дарил мне квартиру. Он сделал это осознанно. Он любил меня, и он хотел обеспечить меня. Василиса – его падчерица, они не были близки, и это не моя вина. Я не обязана расплачиваться за их отношения или за твое навязанное чувство несправедливости, мама.
– Как ты можешь! – вскрикнула Наталья Ивановна, тоже вставая с места. – Ты ставишь мертвого отца выше живой сестры? Да, потому что Василиса ему неродная дочь, поэтому он себя так повел. Но он, ладно, а ты? Ты почему так жестока к своей сестре?
– Я ставлю справедливость выше шантажа, – холодно ответила Елена. – Я ставлю законный подарок отца выше ваших внезапных притязаний. Папа дал квартиру мне, а не Василисе. Пусть ей дарит жилье ее отец. Где он? Ищите его и предъявляйте претензии о справедливости!
Она посмотрела на Василису. В глазах сводной сестры читалась растерянность и смутная надежда, подогреваемая напором Натальи Ивановны.
– Несешь какую-то ерунду! - воскликнула возмущенная женщина. – Где мы его будем искать, да и зачем? Он алименты не платил, а ты говоришь о какой-то квартире!
– Мама, это уже не мои проблемы! Василиса, – Елена обратилась к сводной сестре, – я тебе сочувствую, но решать твои жилищные проблемы за счет моего имущества – перебор! Есть социальные программы, ипотека... Мама могла бы помочь тебе, если так переживает, но не отнимать же у меня то, что принадлежит мне по праву. Я не виновата в том, что тебе достался такой негодный отец...
Наталья Ивановна в ответ на слова младшей дочери фыркнула с открытым презрением:
– Право... Какое право у эгоистки? Ты только позоришь память отца! Он сейчас бы сто процентов изменил свое решение, зная, что ты и так обеспечена жильем!
– Память отца опозорит тот, кто пытается отменить его последнюю волю, – резко парировала Елена и подошла к двери. – Я ухожу. Разговор окончен. Квартиру отца я никому не отдам и прошу впредь больше не поднимать этот вопрос.
– Елена! – закричала ей вслед Наталья Ивановна. – Остановись! Ты еще пожалеешь! Мы не закончили разговор!
Но Елена уже вышла в темный подъезд, плотно прикрыв за собой входную дверь.
Она почувствовала несправедливость, давление и предательство, замаскированные под заботу о семье.
Неделю в доме Елены царило тяжелое молчание. Телефон молчал, что было подозрительно.
Елена знала свою мать – та никогда не отступала просто так. Ожидание было
хуже открытой атаки. И предчувствие ее не обмануло.
В пятницу вечером, когда Елена возвращалась с работы, она застала мать в
своем подъезде.
Наталью Ивановну не было видно – она сидела на лавочке в нише, будто поджидала. На лице – не привычная маска гнева, а усталая скорбь.
– Лена, – голос матери зазвучал непривычно тихо и с надрывом. – Поговори со мной. Хотя бы пять минут.
Елена вздохнула, почувствовав подвох, но все-таки открыла дверь. Войдя в квартиру, Наталья Ивановна прошла в гостиную.
– Я не спала несколько ночей, – начала она, глядя куда-то мимо дочери. – Все думала... о папе. О том, что он сказал бы сейчас, – она вынула из сумки
потрепанный конверт. – Знаешь, я нашла... кое-что. Его записку. Он писал ее, когда оформлял дарственную на тебя.
Елена насторожилась. Отец никогда не упоминал ни о каких о записках. Наталья Ивановна протянула дочери листок.
Почерк, действительно, был похож на отцовский, неровный, каким стал после болезни:
"Леночка, дарю квартиру тебе. Знаю, ты ответственная, справишься. Но если... если вдруг у Василисы будут совсем плохи времена, не оставь сестру. Помоги, чем сможешь. Семья – главное."
Елена прочла текст несколько раз. Сердце сжалось от знакомого отцовского
почерка, но мозг тут же включил тревогу.
Фраза была расплывчатой: "помоги, чем сможешь". Не "отдай квартиру". И почему мать "нашла" это только сейчас?
– Видишь? – Наталья Ивановна подошла ближе. – Он же просил! Он хотел, чтобы ты позаботилась о Василисе! "Семья – главное". Разве это не прямое указание? Он просто не успел оформить все как надо, торопился... Дай Василисе квартиру – исполни его последнюю волю. По-человечески! Он это и имел ввиду!
Елена осторожно положила листок на стол, отодвигая его от себя, как что-то опасное.
– Мама, – сказала она спокойно. – Если бы папа хотел отдать квартиру Василисе, он бы так и сделал. Он был в здравом уме, дарственная оформлена юристами. Эта записка... Она ничего не меняет. "Помоги, чем сможешь" – это не "подари квартиру". Я и так готова помочь Василисе советом, поддержкой, помочь с поиском работы, деньгами в меру, но не квартирой.
Наталья Ивановна замерла. Слезы мгновенно высохли, уступив место знакомой ярости.
– Ты... Ты вообще бесчувственная! – выкрикнула она. – Ты отца предаешь!
Он же прямо написал! Ты закон нарушаешь! Я... я в суд подам! Оспорю
дарственную! Докажу, что он был не в себе!
Елена вдруг почувствовала странное облегчение. Маска упала. Хитрость матери не сработала.
– Подавай, мама, – Елена улыбнулась горько и устало. – Собирай
бумаги, ищи адвокатов. Дарственная зарегистрирована, папа прошел все
необходимые освидетельствования. Его воля четко выражена в документе,
имеющем юридическую силу. Эта записка – просто слова. Судья посмотрит на
факты. И факты – на моей стороне. Ты проиграешь. И потратишь кучу денег
и сил зря, – она подошла к двери и открыла ее. – Теперь все. Пожалуйста, уходи и передай Василисе: если она хочет поговорить со мной сама, без твоих подсказок и записок, мой телефон работает. Но разговор будет только о помощи, которую я реально могу предложить, не о квартире.
Наталья Ивановна стояла, багровая от гнева. Ее план с трогательной "последней воли" рухнул с треском. Глаза метали молнии.
– Ты пожалеешь об этом, Елена, – прошипела она, схватив свою сумку. –
Кровь – не водица. Одна останешься! И квартиру эту... проклянешь!
– Я уже и так почти одна, мама, – тихо ответила Елена, глядя, как мать выходит в
подъезд. – С того момента, как ты решила, что твоя "справедливость"
важнее моего права и папиной воли.
Наталья Ивановна выскочила за дверь, с силой захлопнув ее за собой.
Елена подошла к столу и взяла в руки сомнительную записку.
Бумага была слишком новой для "найденной" спустя годы записки. И чернила... Отец всегда пользовался синими. Здесь же были черные.
Хитрость была грубой, но от этого не менее болезненной. Она аккуратно разорвала листок на мелкие кусочки и выбросила в урну.
Потом Елена подошла к окну. Внизу, под фонарем, маячила знакомая фигура Натальи Ивановны, которая что-то яростно говорила в телефон.
Наверное, звонила Василисе и рассказывала о провале и о бессердечной сестре.
Елена отвернулась, понимая, что мать не сдастся, но и девушка сдаваться не собиралась.