ГЛАВА -11
РОДЫ
Молодая мужняя жена Агафья Скуратова ждала своего первенца. По её разуменью родить она должна была в начале сентября, а стало быть - со дня на день. Грезилась ей уж который месяц в мечтах кареглазая - в мужа дочка, однако все опытные немало рожавшие бабы прочили ей сынка.
- Ты, Агафья, даже и не сумлевайся – уверенно вещали они, будто сговорившись – мальчик будет! Вишь, пузо то у тебя больше вверх растёт, к носу тянется – значит, сына Бог пошлёт.
Свёкор же Илья Фёдорович, замечая после таких бабских поучений иной раз грусть в глазах сношеньки, незлобиво укорял её: «Знаешь, Агафья, мечтать-загадывать о дочке то не возбраняется, а вот печалиться от того, что Господь иначе может распорядиться – грех! Кто ни родится всё благо. Так-то, хорошая моя!»
Народная жизнь в старину была приметна отношением к беременности на всём её протяжении, как явлению обыкновенному и естественному; и женщина в положении продолжала участвовать в семейных делах вплоть до родов, отнюдь не имея каких-либо особенных послаблений, а тем более привилегий, подчиняясь древнему правилу: «Дитё под сердцем носи, а хлопоты хозяйские на плечах неси!»
Семейство Скуратовых, в коей по замужеству оказалась Агафья, не маленькое: кроме мужа Василия, свёкор со своею женою Серафимой Григорьевной – мачехой Василия и его братьев, брат мужа Яков с женой Клавдией и с их пятилетними двойнёвыми Лизой и Егоркой, а ещё и отец Ильи Фёдоровича – восьмидесятисемилетний почти уж нехожалый дед Фёдор. Старший Васин брат - деверь Кузьма, правда, к этому времени, отделившись от отца, жил со своей семьёй собственным домом. Да, много домочадцев, а всем дело находится. Недосуг и Гапе сидеть да в окошко глядеть. Нынче вот выпало на её долю наравне с другими убирать созревшую картошку.
Дело-то простое, да не лёгкое! С рассветом ещё муж Василий с Яковом пошли косить подсохшую на корню ботву; свёкор запряг лошадь в соху и распахивал картофельные гряды с остатками ботвы, разваливая их железным сошником на две стороны и выпрастывая на поверхность желтоватые не редко крупные, но всё же по большей части средние - размером с куриное яйцо клубни. Старый, но ещё крепконогий мерин, время от времени понукаемый хозяином словами: «Давай, давай, милай!» неспешно, не сбиваясь с гряды, ровно тянул за собой соху, вспарывая рыхлую землю, без заметных усилий. Когда очередная гряда заканчивалась к отцу подбегали, побросав косы, сыновья: один брал мерина под уздцы и разворачивал его в обратную сторону, а другой в это время приподнимал и заносил тяжелую соху на следующую гряду.
Тем временем Скуратиха, а так соседи стали называть между собой Серафиму Григорьевну после того, как та вышла замуж за овдовевшего Илью Фёдоровича, управилась вместе с обеими снохами со скотиной, приготовили покушать на всю семью, накормили Лизу с Егоркой, сели сами поесть.
- Егорка, ну–ка сбегай на огород, покличь отца с дедом и дядей Васей – пущай идут поснедають. – Приказала хозяйка внуку; и, торопко прикончив утреннюю трапезу, женщины пошли на картофельное поле, взявши с собой по две вместительные корзины с мешками. Навстречу им уже возвращались гуськом мужики. Первым ковылял на больных уже ногах Илья Фёдорович, следом с косами на плечах шли Яков и Василий, замыкал вереницу Егорка, тянувший поводом за собой выпряженного из сохи мерина, которого, впрочем, и тянуть-то нужды не было – просто повод в руках мальца говорил старому мерину, что надо шагать за хозяевами, и что за честные лошадиные труды его теперь попоят, покормят и отдохнуть дадут.
- Вы, Симочка, это – с дальней гряды починайте. Там уж картошка, поди, подсохла. - Сказал, поравнявшись с женской сменой, глава семейства.
- Хорошо, Илюша, как скажешь.
Предстояло же Серафиме Григорьевне с Клавдией и Агафьей подобрать и сложить в корзины лежавшую сверху вспоротых сохой гряд подсохшую картошку, производя при этом двойную сортировку. Сначала надо было разглядеть каждый клубень – нет ли на нём какой порчи. Известно, ведь, порченную картошку нельзя запасать – она и сама очень быстро сгниёт и хорошую заразит гнилью. Посему нездоровый картофель собирался и хранился до поры отдельно, чтобы в первую очередь скормить его скотине. Если же на картофелине никаких подозрительных изъянов не обнаруживалось, следовало делать сортировку по размеру: среднюю и крупную - в одну корзину, всякую прочую – в другую. Но собрать лежащую сверху картошку это ещё полдела! Сборщицы ещё и пальцами обеих рук взрыхляли и разгребали земляные гребешки с двух сторон от сошной борозды и на ощупь находили немало схоронившихся там клубней. Из корзин картошка пересыпалась в мешок, а по его наполнении на три четверти, из свободной части мешка скручивался хохол; сам же хохол обвязывался снизу крепкой бечёвкой. Мужики потом будут грузить мешки на телегу, а старый мерин, медленно переставляя копыта, и, пофыркивая, будто ворча на свою тяжкую тягловую долю, будет возить собранный урожай на двор к погребу.
Картофельная делянка у Скуратовых, как и у многих других кобылинских, немалая: саженей сорок длиной и шириной в тридцать пять гряд; да и картошечка ныне, слава Богу, уродилась. Работы очень много! Но, как говорится, «Глаза боятся – руки делают!», тем паче, когда три пары сноровистых умелых рук.
Вдруг кольнуло у Гапы внизу живота. Ну, кольнула разок, ничего особенного. Продолжает своё дело молодая мужняя жена, но вскоре уж стало несильно, но часто прихватывать по всему подбрюшью. Встревожилась тут она. «Уж ни схватки ли это у меня?» А вот уж и прибавило ощутимо тянущей пульсирующей рези, и тупой сковывающей болью напомнила о себе поясница; и не осталось места для сомнений.
- Ой, мама, кажись роды начинаются! – Ни то радостно, ни то испуганно вскликнула Агафья.
Серафима Григорьевна, распрямив согбенную над грядой спину, бросила пристальный взгляд на сноху. Та с побледневшим лицом стояла, обхватив живот кистями обеих рук, будто желая воспрепятствовать тому, что должно неизбежно произойти. «Да, пришло по всему время рожать!» - Сказала про себя свекровь, обтёрла руки передником и трусцой поспешила к роженице, крикнув на ходу: «Эй, Клавдия, беги за бабкой Матрёной. Агафья рожать собралася!»
- Ой, мама, что-то страшуся я.
- Не боись, Гапа – дело то самое обнаковенное - наше бабское. Всё будет хорошо!
Приобняв сношеньку за плечи, добрая свекровушка повела её в дом, продолжая успокоительную речь.
- Иии, девка, - начала она, нараспев растягивая слова - чего тут бояться-то? Ты вот сейчас дома будешь рожать; бабка Матрёна – всем повитухам повитуха и тебе поможет от бремени разрешиться, и дитю на свет Божий явиться. А вот Васю-то твово, и деверя Якова ихняя покойница мать, царство ей небесное, и вовсе прямо в поле рожала и ничо. Да, рази тольки ей одной так-то приходилося сполнять свою бабскую долю и Божью волю. Мне вот Господь не дал своих-то детей. Ладно, не обо мне разговор.
Тут следует заметить, что в рассказе Скуратихи про роды не было неправды. Действительно в описываемое время, при полном отсутствии специальных медицинских учреждений, родовспоможение происходило исключительно на дому. Прибегали же к помощи родовспоможениц – акушерок чаще всего в дворянских, купеческих и состоятельных чиновничьих семьях. В них беременные женщины, избавленные от необходимости прилагать к чему-либо сколь-нибудь значительные физические усилия, оказывались в противных естественной природе человека условиях и взращивали в своих утробах чрезмерно крупные плоды, доставлявшие при родах изнеженным роженицам чудовищные продолжительные мучения. Не редко родовые муки приводили к гибели: или ребёнка, или его матери, или их одновременно. Иное дело в простонародной среде и прежде всего в крестьянских семьях. Там, в силу именно многотрудного бытования, не позволительно было исключать из семейных трудов хоть кого - то из взрослых не больных членов семьи. При всём при этом в народной традиции имело место чёткое разделение работ на мужские и женские. Вот и на долю беременной женщины тоже приходилось немало посильных обязанностей и жизнь её, по этой причине, в период вынашивания ребёнка до момента родов вынужденно соответствовала естественной физиологии без излишнего роста плода. Оттого и роды, как правило, были относительно лёгкими и рожали крестьянки по восемь, десять, двенадцать, а то и больше раз.
- Мама, у меня будто потекло по ногам. Уж ни кровь ли? – Обеспокоилась Агафья.
Серафима Григорьевна приподняла длинные доходящие до щиколоток юбки и увидела стекающие по голени струйки.
- Нет, Гапонька, это не кровь. Воды это отошли. Теперича уж точно скоро родишь! Идём, милая, идём. Вон уж и крылечко близёхонько. На ступеньках-то там гляди, не споткнись…
Про возраст бабки Матрёны, родившей своих восемь сыновей и принявшей бессчётное множество чужих детишек, никто толком не знал. Односельчанам казалось, что живёт она в Кобылинке дольше всех. Когда - то крепконогая и шустрая, ныне Матрёна ходила, с трудом переставляя старые свои чресла, но всё же отзывалась на просьбы пособить роженицам. Вот, услышав весть про собравшуюся рожать Агафью, бросив все свои дела, пришкандыбала кое-как и к Скуратовым. После взаимных приветственных слов бабка Матрёна подошла к святым образам в горнице и, тихонько почти шепотком произнося слова молитвы, троекратно по́ясно поклонилась и перекрестилась; потом направилась к рукомойнику и тщательно вымыла с мылом руки по самые локти, закатав прежде рукава рубашки.
- Так, Симочка, захвати-ка с собой чистых полотенчиков и пойдём теперича к роженице. – Обратилась она к хозяйке.
Гапа лежала за отгородкой на постели, прикрытая чистой простынкой и постанывала. Рядом на табуретке стоял широкий, похожий на таз, ушат с тёплой кипячёной водой, заботливо приготовленный Серафимой Григорьевной.
- Ну, здравствуй, голубушка! – Подойдя к постели, обратилась к беременной повитуха.
- Здравствуй, баба Матрёна!
- Ну, чо, как у тебя дела-то? – И, не дожидаясь ответа, повитуха заглянула под простыню. – У, да тут у нас уж и головка проклюнулась. Ну – ка давай, девка, тужься да подюжее.
Агафья натужилась, и сильная неведомая до того боль будто ножом полоснула от паха до самого сердца. Страдающая женщина ответила продолжительным стоном.
- Ничо, ничо, девка, ещё тужься, давай, что есть мочи, да криком кричи – легше будет!
Призывала повитуха поднатужиться, что есть силы не зря; видела – головка ребёнка прошла родовой путь почти на половину; знала - выйдет вся, дальше уж будет возможность пособить умелыми руками и дитю, и роженице; потом уж всё пойдёт, как по маслу.
Агафья нашла в себе силы, напряглась, боль вновь ударила горячей волной, но встречая её она не закричала - завизжала, не щадя горла, пронзая уши всех, кто мог слышать: «Ма - ма, ма – моч – ка». Через несколько мучительных мгновений боль отступила, а руки бабки Матрёны приняли красноватое тельце девочки. Повитуха легонько шлёпнула по её крохотной попке, и в мир людей ворвался первый крик новорождённого человечка. Знавшая что к чему Серафима Григорьевна, стояла рядом с ошпаренными кипятком ножницами в руках.
- Чево мешкаешь? Режь, давай. – Сердито приказала старая повитуха, бережно удерживая в больших своих ладонях младенца у лона роженицы.
Свекровь, более немедля, перерезала пуповину, а Матрёна на оставшемся её черенке ловко завязала и затянула у самого пузца аккуратный узелок. Потом опять взяла девочку на руки, подошла к ушату, и, проверив прежде своим локтем воду – не слишком ли горяча, окунула новорождённую в ушат. Удерживая головку малышки над водой на локтевом сгибе, а спинку одновременно предплечьем и широкой кистью с узловатыми пальцами левой руки, она ловко и бережно омыла правой рукой маленькое тельце. Девочка, до того непрерывно кричавшая, при сем моменте вдруг замолчала и совершенно успокоилась. Бабка Матрёна, закончив омовение, поднесла новорождённого человечка к молодой мамочке.
- Гляди, Агафья, дочка у тебя теперича будет. Здоровенькая, слава Богу!
- Благодарствую, баба Матрёна! Повитуха положила девочку на грудь роженицы. Гапа осторожно обняла свою дочку и в душе у неё разлилось особым теплом новое чувство – всепоглощающее чувство материнства.