Зинаида Павловна ненавидела мебельные гипермаркеты. Эти бесконечные лабиринты из диванов-клонов и безликих стеллажей нагоняли на нее тоску. Но сын с невесткой затеяли ремонт и затащили ее с собой в качестве третейского судьи в споре между «графитовым» и «мокрым асфальтом». Пока молодежь яростно терла образцы обивки, Зинаида от скуки брела по отделу уцененных товаров. И тут она это почувствовала. Резкий, необъяснимый озноб, словно на нее кто-то пристально посмотрел. Она обернулась.
В самом дальнем углу, заваленное коробками от торшеров, стояло оно. Старинное трюмо в тяжелой резной раме, нелепое и чужеродное в этом царстве ДСП и пластика. Оно не блестело и не манило. Наоборот, оно вбирало в себя свет, казалось темным провалом в стене. Зинаиду потянуло к нему с неодолимой силой, как лунатика. Подойдя ближе, она заглянула в центральную створку. На секунду ей показалось, что отражение ей подмигнуло — не ее собственное, усталое, а чье-то другое, дерзкое и молодое. Наваждение схлынуло, но стоило ей провести рукой по прохладному дереву рамы, как по пальцам пробежала легкая, щекочущая вибрация.
— О, вы на этого монстра смотрите? — подскочил к ней вертлявый консультант. — Забирайте, ради бога! Нам его по ошибке со склада привезли, никто не знает, откуда оно. Мы его и даром почти отдаем, лишь бы место не занимало. Оно, знаете, странное какое-то… Покупатели от него шарахаются. А на вас вот… смотрит. Будто дождалось.
Зинаида, сама не зная зачем, кивнула. Сын с невесткой долго отговаривали ее от покупки «этого пылесборника», но она проявила несвойственное ей упрямство. В итоге, трюмо, купленное за символическую цену, погрузили в машину, и всю дорогу домой Зинаиду не покидало странное чувство, будто она везет не мебель, а живое, капризное существо.
Дома, отмыв зеркало от вековой пыли, она поставила его в спальне, напротив окна. Комната сразу преобразилась, стала глубже, таинственнее. Вечером, расчесывая перед сном волосы, Зинаида привычно взглянула на себя. И замерла. Из зеркала на нее смотрела та же Зинаида Павловна, но… другая. Стрижка была чуть короче и элегантнее, в глазах плясали озорные искорки, а на губах играла легкая, уверенная усмешка. И одета она была не в старенький махровый халат, а в какой-то изящный шелковый пеньюар. Отражение чуть заметно качнуло головой, словно с укоризной глядя на ее халат. Зинаида моргнула. Наваждение исчезло. Перед ней снова была она сама, обычная, в обычном халате.
«Переутомилась», – решила Зинаида и поскорее легла спать. Но уснуть долго не могла, все казалось, что из темного угла, где стоит трюмо, за ней кто-то наблюдает.
За завтраком Зинаида, как обычно, пила кофе и листала новости в телефоне. Краем глаза она видела свое отражение в центральной створке трюмо. И вдруг отражение… заговорило.
– Зин, ты серьезно собираешься это есть? – донесся тихий, но отчетливый голос. Голос был ее, но с незнакомыми бархатными, чуть капризными нотками.
Зинаида поперхнулась кофе. Она осторожно подняла глаза. Отражение в зеркале с неодобрением смотрело на ее бутерброд с сыром.
– В твоем возрасте, дорогая, на завтрак положено есть грейпфрут и пить смузи из сельдерея. А не вот это вот… – отражение брезгливо скривило губы, – …хлебобулочное преступление.
Зинаида ущипнула себя за руку. Не сон. Она медленно встала и подошла к зеркалу.
– Ты… кто? – прошептала она, чувствуя, как по спине бегут мурашки.
– Я – это ты, – ответило отражение и картинно вздохнуло. – Та, которой ты могла бы стать, если бы в семьдесят восьмом не пошла в педагогический, а рванула в театральный. Я бы сейчас была народной артисткой, а не вот этим вот всем в махровом халате. Можешь звать меня Зизи.
Зинаида села на край кровати. Голова шла кругом. Значит, консультант был прав, говоря, что оно странное. Зеркало и впрямь показывало «другую дорожку».
***
С этого дня жизнь Зинаиды Павловны превратилась в театр одного актера с одним очень назойливым зрителем. Зизи комментировала все. Выбор платья («Боже, какой унылый цвет! В этом только на партсобрание ходить»), приготовление борща («Опять свекла? Зина, ты хочешь, чтобы у тебя был цвет лица, как у этого борща?»), даже разговор по телефону с подругой («Ну что ты мямлишь? Скажи ей прямо, что ее зятек – тюфяк!»).
Поначалу это забавляло. Зинаида спорила со своим отражением, огрызалась, иногда даже следовала его советам. По совету Зизи она купила себе ярко-красную помаду, которую не решалась носить лет тридцать.
– Вот! – одобрительно кивнула Зизи, когда Зинаида робко подкрасила губы. – Уже не пенсионерка, а женщина-вамп! Теперь иди и покори мир. Или хотя бы соседа, Григория Ивановича. Он на тебя давно с тоской смотрит, как кот на сметану.
Григорий Иванович и правда, поглядывал на Зинаиду с интересом. Он был вдовец, мужчина основательный, немногословный. Они часто сталкивались во дворе, и он всегда находил предлог, чтобы перекинуться парой слов: то про погоду, то про рассаду. Зинаида в его присутствии робела, а Зизи из зеркала шипела: «Ну же, стреляй глазами! Улыбайся! Флиртуй, курица!»
Поддавшись на уговоры своего нахального двойника, Зинаида, встретив соседа у подъезда, вместо привычного «здравствуйте» кокетливо улыбнулась алой помадой и спросила: «Григорий Иванович, а вы не знаете, где тут поблизости можно достать крылышки летучей мыши?»
Полковник застыл с продуктовой авоськой в руке. Его брови поползли на лоб.
– К-какие крылышки? – заикаясь, переспросил он.
– Ну, для одного… зелья, – томно протянула Зинаида, изо всех сил изображая женщину-загадку.
Григорий Иванович молча обошел ее по широкой дуге и скрылся в подъезде. Вечером Зинаида видела, как он, выгуливая свою болонку, старательно отворачивался в ее сторону.
– Провалилась операция, – констатировала Зизи из зеркала, пока Зинаида смывала помаду. – Мужик нынче пугливый пошел. Ему надо проще. Скажи, что у тебя трубу прорвало. Классика!
Но Зинаида уже не слушала. Ей было обидно и стыдно. Она чувствовала себя полной идиоткой.
***
Апогей наступил через неделю. Григорий Иванович, видимо, оправившись от шока, сам подошел к ней во дворе.
– Зинаида Павловна, – начал он решительно. – У меня к вам дело. Серьезное. Я тут билеты в филармонию достал. На Вивальди. Не составите ли компанию в субботу?
Сердце Зинаиды подпрыгнуло и забилось где-то в горле. В филармонию! С ним!
– Я… я с удовольствием! – пролепетала она.
Весь вечер перед субботой в квартире кипели страсти. Зинаида перемерила весь свой гардероб. Зизи из зеркала давала безапелляционные советы.
– Это платье выбрось. В нем ты похожа на гусеницу. А это… это что, занавеска? Так, надевай вон то, синее. И нитку жемчуга. И каблуки!
– Да я на каблуках сто лет не ходила! – взмолилась Зинаида.
– Ничего, красота требует жертв! – отрезала Зизи. – Ты идешь не просто музыку слушать, а мужчину очаровывать. Он должен упасть и сам собой в штабеля уложиться!
Кое-как натянув платье, которое было тесновато в груди, и встав на неустойчивые каблуки, Зинаида почувствовала себя ходулистом в корсете. Но Зизи была в восторге.
– Шикарно! Дива! Теперь последний штрих.
Она велела Зинаиде сделать сложную прическу с начесом и ярко накрасить глаза. В итоге из зеркала на Зинаиду смотрело нечто, напоминающее эстрадную певицу из восьмидесятых на гастролях в Урюпинске.
– Может, хоть глаза попроще? – с надеждой спросила Зинаида.
– Ни в коем случае! – отрезала Зизи. – Мужчины любят глазами!
Когда в дверь позвонили, Зинаида на негнущихся ногах поплыла открывать. Григорий Иванович стоял на пороге с букетом хризантем. Увидев ее, он на мгновение потерял дар речи.
– Зинаида… Павловна? – неуверенно произнес он. – Вы… какая-то… нарядная.
Вечер превратился в сплошное мучение. В тесном платье было трудно дышать, ноги на каблуках гудели, а от тяжести прически болела голова. В антракте Григорий Иванович предложил ей пирожное в буфете. Зинаида, пытаясь изящно откусить кусочек, поперхнулась и закашлялась так, что слезы брызнули из глаз, размазав по щекам синие тени. Полковник испуганно хлопал ее по спине, а окружающие смотрели с сочувствием. Обратно они шли молча. У подъезда Григорий Иванович вежливо попрощался и, не предложив проводить до квартиры, быстро ретировался.
Вернувшись домой, Зинаида, не раздеваясь, подошла к трюмо. Зизи смотрела на нее с насмешливым сочувствием.
– Ну, не расстраивайся, дорогая. Первый блин комом. В следующий раз…
– Не будет следующего раза! – вдруг закричала Зинаида. Она сама не ожидала от себя такой ярости. – Это все ты! Из-за тебя я выглядела как пугало! Из-за тебя он от меня шарахается! Я не хочу быть тобой! Не хочу быть народной артисткой в дурацком пеньюаре! Я хочу быть собой! В своем халате! Со своим борщом! И со своим соседом, который пригласил в филармонию меня, а не тебя!
Она схватила с тумбочки старый шерстяной платок и с силой набросила его на центральную часть трюмо. Отражение Зизи исчезло. Потом она закрыла и боковые створки. В комнате сразу стало тише и спокойнее.
Зинаида разделась, надела свой любимый махровый халат и пошла на кухню ставить чайник. Она чувствовала себя опустошенной, но в то же время свободной. В дверь робко позвонили. На пороге стоял Григорий Иванович. В руке он держал нелепый бумажный кулек.
– Зинаида Павловна, извините, – смущенно проговорил он. – Я тут подумал… Может, чаю выпьем? Я вот шарлотку принес. Сам испек. По армейскому рецепту.
Он протянул ей еще теплый кулек. Зинаида взяла его и улыбнулась. Впервые за много дней – своей собственной, немного усталой, но искренней улыбкой.
– Проходите, Григорий Иванович. Чайник как раз закипает.
Они сидели на кухне, пили чай с удивительно вкусной шарлоткой, и говорили о всяких пустяках. И Зинаиде было так хорошо и спокойно, как не было уже очень давно. Она больше не думала о том, какой бы могла стать. Ей вполне нравилось быть той, кем она была.
А в спальне, под тяжелым платком, на гладкой поверхности старого зеркала на мгновение проступило и тут же исчезло изображение улыбающейся женщины в шелковом пеньюаре, которая показывала сама себе большой палец.
---
Автор: Арина Иванова