Люди думают, что работа водолаза — это романтика. Сокровища затонувших кораблей, тайны глубин, все в таком духе. Правда куда прозаичнее и грязнее. Девяносто процентов времени ты копаешься в вонючем иле, достаешь утонувшие «Жигули», ржавые сейфы из девяностых, в которые забыли положить деньги, и тонны бытового мусора. Иногда, конечно, приходится доставать тела. Мы называем их «найденышами». К этому привыкаешь. Человек — существо водянистое, и когда он возвращается в воду навсегда, природа просто берет свое. Раздутые, неузнаваемые, объеденные раками — это просто работа. Тяжелая, неприятная, но работа.
Меня зовут Сергей, и я занимаюсь этим уже пятнадцать лет. Я видел все. Или, по крайней мере, я так думал до прошлого лета. До работы на карьере «Яма».
«Яма» — это огромное, затопленное гранитное карьерище за городом. Глубина — под сто метров, вода ледяная даже в июле, видимость — ноль. Идеальное место, чтобы что-нибудь спрятать навсегда. Нас наняли для подъема затопленного экскаватора, который какой-то пьяный сторож утопил еще при Брежневе. Работа муторная, но хорошо оплачиваемая. В моей команде было еще двое: Витек, мой постоянный напарник, балагур и весельчак, и Михалыч, наш босс, суровый мужик старой закалки, который больше времени проводил на берегу с лебедкой, чем в воде.
Первые погружения были стандартными. Мрак, холод, давящая на уши тишина. Знаете, какая тишина под водой? Она не пустая. Она плотная, тяжелая, словно вата, набитая в уши. Ты слышишь только два звука: бульканье пузырей от твоего дыхания и стук собственного сердца. На глубине тридцати метров, в абсолютной темноте, эти два звука становятся всем твоим миром.
Экскаватор мы нашли быстро. Он стоял на уступе, похожий на скелет доисторического ящера. Начали готовить его к подъему: заводить тросы, проверять точки крепления. И вот тогда мы начали замечать странности.
Первым был велосипед. Старый «Орленок», из моего детства. Он стоял, прислоненный к гранитной стене, как будто его оставили пять минут назад. Ни ржавчины, ни ила. Краска — ярко-синяя, блестящая. Катафоты на колесах целые. Это было невозможно. За сорок лет в воде он должен был превратиться в труху. Витек покрутил педаль. Она провернулась со скрипом, и цепь лениво поползла по звездочке. Мы переглянулись под водой, насколько это возможно через стекла масок. Уже на берегу Михалыч только хмыкнул: «Вода тут, видать, консервирующая. Меньше кислорода».
Но это было только начало.
Через пару дней нас вызвали на другой конец карьера. Пропала девочка. Семья отдыхала на берегу, отвлеклись на минуту — ребенка нет. МЧС прочесало берег, мы должны были проверить воду. Это была самая неприятная часть нашей работы. Искать ребенка — всегда хуже всего.
Мы с Витьком погрузились. Шли галсами, прочесывая дно мощными фонарями. И на глубине около двадцати метров я ее увидел.
Она сидела на большом плоском валуне, как на троне. Розовое платьице, белые сандалики, два светлых хвостика с бантиками. Она не лежала, не была запутана в корягах. Она сидела прямо, слегка наклонив голову, и смотрела куда-то в темную воду перед собой. В руках она держала красное ведерко.
Я замер, чувствуя, как ледяная хватка, не имеющая ничего общего с температурой воды, сжимает мое сердце. Я подплыл ближе. Ее глаза были открыты. Широко открыты. И в них не было мути, свойственной утопленникам. Они были чистыми, голубыми, и, казалось, в них застыло удивление. На губах играла легкая, едва заметная улыбка. Никаких признаков разложения, никакого вздутия. Она выглядела так, словно просто уснула минуту назад.
Витек подплыл с другой стороны и застыл рядом. Я видел по его движениям, что он в таком же шоке. Мы подняли ее наверх. Когда мы вытащили ее из воды, произошло то, что заставило меня поверить в ад. Как только ее тело оказалось на воздухе, оно начало меняться. Кожа на глазах теряла цвет, становясь серой. Черты лица оплывали. Через пять минут на носилках лежало то, что мы обычно и находили — страшный, обезображенный труп утонувшего ребенка.
Родителям мы ничего не сказали. Сказали, что так всегда бывает. Но мы-то с Витьком знали, что мы видели на дне.
После этого случая работа на карьере стала другой. Нас тянуло туда, в эту темную воду, как магнитом. Мы закончили с экскаватором, но под разными предлогами продолжали погружаться, исследуя дно. Мы говорили Михалычу, что проверяем эхолотом аномалии, что ищем затопленную технику. Мы врали. Мы искали их.
И мы их находили.
Это было похоже на подводный музей восковых фигур. Целая аллея, галерея застывших мгновений. На краю одного из уступов, обнявшись, стояла пара: парень в джинсовке и девушка в легком сарафане. Мода восьмидесятых. Их глаза были открыты, они смотрели друг на друга с такой любовью, что у меня, здорового мужика, перехватывало дыхание. Чуть дальше, прислонившись к скале, сидел солдат в форме времен Великой Отечественной, сжимая в руках проржавевший ППШ. На его лице застыло выражение крайнего утомления и решимости. Мы нашли старика, который, сидя на затопленной скамейке, кормил с руки стаю окаменевших рыб.
Они все были идеальны. Нити времени и тлена не коснулись их в этой проклятой воде. Они были не мертвы. Они были… сохранены. Законсервированы в последнем, самом ярком моменте своей жизни. Или смерти.
Мы выработали свои правила. Не трогать их. Никогда. Не подплывать слишком близко. И не задерживаться внизу дольше сорока минут. Потому что на сорок первой минуте начиналось самое страшное.
Тишина.
Та самая плотная, давящая тишина начинала меняться. Она переставала быть просто отсутствием звука. Она становилась… осмысленной. В ней появлялся шепот. Неразборчивый, на грани слуха. Казалось, что сама вода пытается что-то сказать тебе. В голове всплывали обрывки воспоминаний, забытые мелодии, голоса людей, которых давно нет. Вода словно сканировала тебя, искала твои слабые места, твои самые светлые и самые больные точки. Она звала тебя. Обещала покой. Обещала сохранить тебя в твоем лучшем моменте. Навсегда.
Я сопротивлялся. Я, услышав этот шепот, тут же начинал всплывать. А вот Витек… Витек был другим. Он недавно развелся с женой, сильно переживал. И, кажется, он начал прислушиваться.
Однажды он сказал мне на берегу: «Серега, а ты слышал? Она сегодня пела. Колыбельную. Ту, что мне мать в детстве пела».
Я схватил его за плечо. «Витя, это все давление, азотное отравление, что угодно! Не слушай! Это просто игра твоего мозга!»
Но он уже не верил мне. Его тянуло туда, вниз. Он стал одержим. Он говорил, что «куклы» — это не мертвецы, а хранители. Что они обрели вечный покой, которого нет на земле.
А потом случился тот вызов. Пропал сын какого-то местного богатея. Уплыл на лодке ночью и не вернулся. Нам пообещали огромные деньги, если мы его найдем.
Мы погрузились. Погода была отвратительная, вода — особенно мутной. Мы искали почти час. Я уже замерз и собирался дать сигнал на подъем, когда Витек дернул меня за рукав и показал фонарем в сторону.
Там, в конце нашей «аллеи», появилась новая фигура. Пропавший парень. Он стоял, запрокинув голову, раскинув руки, словно пытался обнять всю эту темную воду. На его лице была маска чистого, абсолютного экстаза. Он был прекрасен и ужасен одновременно.
И Витек поплыл к нему.
Я пытался его остановить, схватил за баллон, но он оттолкнул меня с такой силой, что я ударился о скалу. Он подплыл к парню и… протянул руку. Он дотронулся до его лица.
Я никогда не забуду то, что произошло дальше. Как только пальцы Витька коснулись щеки «куклы», та начала рассыпаться. Не как труп. Как песочная скульптура, которую тронула волна. За секунду от фигуры парня не осталось ничего, кроме облачка мути.
А Витек замер. Он завис в воде, перестав двигаться. Я подплыл к нему, посветил фонарем в лицо. Его глаза за стеклом маски были широко открыты, и в них отражался мой свет, но я видел, что он смотрит не на меня. Он смотрел сквозь меня. И он улыбался. Такой же блаженной, отрешенной улыбкой, как и тот парень.
Я начал трясти его, кричать в регулятор, но он не реагировал. Я посмотрел на его манометр. Воздух еще был. Но он не дышал. Пузыри не шли.
И тут я услышал шепот. Громкий и ясный, как никогда. Это был голос жены Витька.
«Витя, милый, иди ко мне. Тут так хорошо. Никакой боли, никакой печали. Только покой. Мы будем вместе. Навсегда».
Я в ужасе отпрянул. Я посмотрел на своего друга. Его тело начало меняться. Кожа разглаживалась, приобретая восковой оттенок. Движения, которые еще мгновение назад были скованными, стали плавными. Он медленно, грациозно выпрямился, раскинул руки, в точности повторяя позу того парня, и застыл, улыбаясь в темноту.
Вода принимала его. Она лепила из него новую «куклу».
Я не помню, как я всплывал. Кажется, я кричал всю дорогу, пока не кончился воздух. Я вылетел на поверхность, как пробка, рискуя получить кессонную болезнь, но мне было плевать.
Михалыч вытащил меня на борт. Я не мог говорить, только показывал вниз и выл.
Тело Витька мы так и не нашли. Официальная версия — утонул, запутался в снаряжении, тело унесло подводным течением. Карьер закрыли. Поставили охрану.
Я больше не могу погружаться. Я уволился. Я переехал в степной район, где до ближайшей лужи — сто километров. Но я все равно не могу избавиться от этого. Иногда, ночью, в полной тишине своей квартиры, я снова слышу его. Тот самый шепот. Он зовет меня по имени. Обещает покой.
Я знаю, что на дне «Ямы» теперь стоит еще одна фигура. Мой друг Витек. Он улыбается своей блаженной улыбкой, раскинув руки. Он ждет. Они все ждут. И тишина ждет. Ждет новых потерянных, новых уставших, новых отчаявшихся. Тех, кто готов променять свою шумную, болезненную жизнь на идеальный, холодный, вечный покой на дне.
Так же вы можете подписаться на мой Рутуб канал: https://rutube.ru/u/dmitryray/
Или поддержать меня на Бусти: https://boosty.to/dmitry_ray
#страшныеистории #профессия #мистика #подводой