Лето 1941 года стало переломным для евреев Киева: с захватом города нацистами их существование превратилось в гонку со смертью. 19 сентября столица Украины официально перешла под контроль гитлеровцев, став частью административного образования «Рейхскомиссариат Украина», возглавляемого Эрихом Кохом. До вторжения в городе проживало около 160 тысяч евреев — каждый пятый житель. Но к моменту вступления немецких войск две трети этого населения успели покинуть Киев, эвакуировавшись с советскими войсками или бежав самостоятельно. Среди оставшихся оказались в основном те, кто не мог уехать из-за возраста, болезней или отсутствия возможности — пожилые люди, женщины и дети, их насчитывалось около 60 тысяч человек.
Решающим предлогом для массовых репрессий стали взрывы в центре города 24 сентября: были повреждены здание немецкого штаба и участок Крещатика. Нацистское командование немедленно возложило ответственность на еврейское подполье, хотя реальные исполнители диверсий так и не установлены. Эта версия стала формальным обоснованием для начала систематических карательных акций. Еще в августе гитлеровцы начали арестовывать подозреваемых в сопротивлении, проводя «следствия» без доказательств и приговоры без суда. Расстрелы мирных жителей, часто случайно отобранных на улицах, вызывали панику и возмущение среди киевлян.
К середине сентября оккупационная администрация официально объявила о ликвидации еврейского населения города. Параллельно начались принудительная регистрация и распространение антисемитских указов: евреев обязали носить желтые повязки, собирать вещи и явиться в указанное место. Объявления с требованиями регистрации, развешанные по улицам, сочетали бюрократическую формулировку с открытым призывом к изоляции. Эти меры, оформленные как «меры безопасности», на деле были этапом подготовки к массовому уничтожению — уже через несколько дней начнется одна из самых масштабных трагедий Холокоста.
Киевская еврейская община, насчитывавшая до войны 160 тысяч человек, оказалась расколотой в первые месяцы оккупации. К моменту вступления немецких войск 19 сентября 1941 года две трети её членов уже покинули город — эвакуировались с советскими структурами или бежали самостоятельно. Среди оставшихся преобладали те, кто не имел привязки к государственным учреждениям: пожилые люди, женщины с детьми, лица без профессий, не подпадавшие под приоритеты эвакуации. Часть решивших остаться руководствовалась воспоминаниями о немецкой оккупации 1918 года, когда солдаты кайзера, напротив, стабилизировали обстановку в условиях гражданской войны. Некоторые игнорировали слухи о преследованиях, считая их пропагандой советской стороны.
Город, оставленный Красной Армией, оказался заминированным. В первые дни сентября оккупанты обнаружили и обезвредили часть зарядов, но 24 сентября серия взрывов уничтожила здание комендатуры на Крещатике. Ответственность за диверсии нацисты мгновенно возложили на евреев, несмотря на отсутствие доказательств. Этот эпизод стал формальным предлогом для массовых репрессий, начавшихся ещё в августе: аресты «подозрительных» жителей, расстрелы без суда, публичные казни как инструмент запугивания.
К 27 сентября оккупационная администрация подготовила финальный этап «еврейского вопроса». Объявления, распространённые через управляющих домами и религиозных лидеров, призывали всех представителей общины 29 сентября явиться к Бабьему Яру якобы для переписи и последующей эвакуации. Указание явиться с вещами и документами, а также близость железнодорожной станции укрепляли иллюзию вывоза. Как позже сообщал командир айнзацгруппы Макс Томас, гитлеровцы не ожидали, что на сбор придут более 30 тысяч человек — планы по уничтожению изначально рассчитывали на 5–6 тысяч «участников переселения».
Утром 29 сентября толпы людей двинулись к Лукьяновскому кладбищу. Многие верили в трудовую мобилизацию или обмен пленными, другие осознавали приближение смерти — в эти дни фиксировались случаи самоубийств. Колонны, заполненные женщинами, детьми и стариками (мужчины-евреи в основном ушли на фронт), двигались под конвоем по Львовской улице. Среди них были и неевреи — жены из смешанных браков, отказавшиеся покидать семьи. Как вспоминала Тамара Михасева, русская женщина, последовавшая за еврейским мужем в Бабий Яр, даже в последние минуты некоторые пыталась найти логику в происходящем: «Может, нас обменяют на немецких пленных?»
На месте сбора работала отлаженная система. Людей раздевали, отбирали документы и ценности, складывая одежду аккуратными стопками. Паспорта и профсоюзные билеты бросали на землю — свидетели описывали поля брошенных бумаг. Группами по 30–40 человек жертв подводили к краю оврага, где их расстреливали в затылок. Тела падали вниз, формируя многослойные насыпи — убитых укладывали прямо на предыдущие жертвы. Маленьких детей сбрасывали в пропасть живыми. Для маскировки выстрелов над оврагом кружил самолёт, а на опушке играл оркестр.
Процесс был разделён на этапы: одни отвечали за конвоирование, другие — за сбор имущества, третьи — за расстрел. Стрелки менялись каждые 15 минут, их патроны подносили специально выделенные помощники. Часть офицеров, как отмечали свидетели, добровольно избегала участия в казнях, ограничиваясь охраной периметра. В первый день погибло 21–22 тысячи человек, на второй — ещё 11–12 тысяч. Вещи жертв грузили в 130 грузовиков: лучшие ценности отправляли в Рейх, одежду распределяли среди местных фольксдойче и госпиталей СС.
Выжившие единицы. Неся Эльгорт, упавшая в овраг с сыном на руках, рассказывала, как выбралась из-под груды тел, прижимая к себе окровавленного ребёнка. Русская женщина Марья Григорьевна спрятала их на Подоле — таких случаев помощи было немного, но они существовали. Массовые расстрелы в Бабьем Яру продолжались до 1943 года, унеся жизни от 70 до 200 тысяч человек разных национальностей. Эта акция стала одним из первых примеров «промышленного» подхода к геноциду — с чётким распределением ролей, логистикой уничтожения и последующей «утилизацией» имущества жертв.
До сих пор остаётся загадкой, как часть населения поверила в легенду о переселении. Возможно, это было проявлением отчаянной надежды избежать худшего. Но для оккупантов обман был частью стратегии: показательная жестокость по отношению к евреям должна была, по их расчётам, заручиться поддержкой местных жителей. Реальность опровергла эти ожидания — Бабий Яр навсегда вошёл в историю не как символ «нового порядка», а как пример бесчеловечности, где система убийств достигла пугающей эффективности.
Организация расправы в Бабьем Яру началась с решения трёх ключевых фигур оккупационной администрации. Военный комендант Киева Курт Эберхард, кадровый офицер вермахта, несмотря на возраст и отдалённость от нацистской идеологии, активно поддержал репрессии. Фридрих Еккельн, один из ранних членов СС, курировал террор на оккупированных территориях с 1930-х годов, а Отто Раш, юрист с полиглотическими навыками, возглавлял Службу безопасности (СД) в айнзацгруппе «С». Именно их совместные действия превратили Бабий Яр в эпицентр геноцида.
Акция была поручена зондеркоманде 4А под руководством Пауля Блобеля — подразделению, специализирующемуся на массовых убийствах. В операции задействовали немецкие полицейские части, включая полк «Юг», но украинскую вспомогательную полицию ограничили вспомогательными функциями: конвоированием жертв и погрузкой имущества. Как позже свидетельствовал водитель грузовика, местные сотрудники «гоняли людей пинками к месту раздевания», но непосредственно в расстрелах не участвовали — нацисты предпочли действовать своими силами.
Айнзацгруппы, созданные ещё до нападения на СССР, работали по отлаженной схеме: вермахт захватывал территорию, а следом шли подразделения СС для «очистки» тылов. В их задачи входили не только уничтожение евреев, но и физическое устранение коммунистов, партизан и «нелояльных элементов». Состав групп формировался из проверенных идеологически кадров — преимущественно из СД и криминальной полиции. Как отмечал один из командиров, добровольцев на такую службу находилось мало: многих приходилось принуждать к подчинению.
После сентябрьской бойни 1941 года преследования не прекратились. Немцы методично выслеживали скрывавшихся евреев — взрывали чердачные перекрытия, прочёсывали Днепровские берега, расстреливали подозреваемых на месте. Параллельно в Сырецком лагере концентрировали политических заключённых: к 1943 году там погибли не менее 25 тысяч человек.
К лету 1943-го, с приближением Красной Армии, нацисты начали масштабную операцию по сокрытию следов. Из Сырецкого лагеря отобрали 300 заключённых, заковали их в кандалы и доставили к Бабьему Яру. Их задача — эксгумировать и сжечь трупы. По воспоминаниям Владимира Давыдова, одного из выживших, работы велись в режиме строжайшей секретности: охрана стояла на вышках, трупы извлекали баграми из спрессованных груд, а кости после кремации перемалывали в порошок. Гиммлер лично прибыл в Киев, чтобы проверить «качество уборки».
29 сентября 1943 года, ровно через два года после расстрелов, произошло восстание. Заключённые, узнав о подготовке своей ликвидации, воспользовались ножницами, найденными в кармане жертвы, чтобы расковать кандалы. В момент побега эсэсовцы растерялись — 12 человек сумели преодолеть огневую завесу, остальные погибли под пулемётами. Давыдов и его товарищи стали ключевыми свидетелями попытки стереть память о преступлении, но к ноябрю 1943-го Киев освободили, а Бабий Яр превратился в символ системного уничтожения.
Эта операция стала примером того, как бюрократическая машина нацизма превращала идеологию в конвейер смерти: от дезинформации через объявления о «переселении» до распределения ролей среди палачей. Даже в попытках сокрытия преступлений проявилась та же педантичность — как будто уничтожение памяти было продолжением уничтожения людей.
Официальные отчёты РСХА констатируют гибель 33 700 человек в Бабьем Яру за два дня — 29 и 30 сентября 1941 года. Однако данные источников расходятся: участник операции Хартль, служивший в штабе айнзацгруппы «С», на суде рассказал, как командир зондеркоманды 4А Пауль Блобель, указывая на овраг, гордо заявлял: «Здесь лежат мои 30 тысяч евреев». Сам Блобель, допрошенный советскими следователями в 1945-м, категорически отвергал эти цифры, утверждая, что фактическое число жертв за сентябрьские казни не превышало 15 тысяч.
Эти два дня, однако, стали лишь стартом уничтожения. Расстрелы в Бабьем Яру продолжались до осени 1943 года, охватив новые категории жертв: цыган, пациентов психиатрических больниц, советских партизан, военнопленных, украинских националистов из конкурирующей с бандеровцами фракции Мельника. Точное количество погибших установить невозможно — нацисты уничтожали документы, а в 1943-м предприняли масштабную попытку стереть следы преступления, сжигая трупы. Современные исследования, основанные на архивных данных и свидетельствах очевидцев, сходятся на цифре 50–80 тысяч человек. При этом в публикациях до сих пор встречаются оценки от 40 тысяч (минимальные подсчёты советских комиссий) до 200 тысяч (максимальные гипотезы, учитывающие неучтённые массовые захоронения).
Разница в цифрах отражает не только методологические сложности, но и системную ложь нацистской администрации. Уже в октябре 1941-го в донесениях СС начали заменять прямые упоминания «расстрелов» на кодовые фразы вроде «специальная обработка», а к 1943-му процесс уничтожения улик достиг промышленных масштабов — как показало восстание заключённых, вынужденных сжигать трупы. Даже консервативные оценки подтверждают: Бабий Яр стал одним из крупнейших символов «промышленного» геноцида, где методы бюрократии были подчинены логике тотального уничтожения.
После войны советские власти десятилетиями избегали упоминать этническую специфику Бабьего Яра, сводя трагедию к обобщённым «потерям советского народа». До конца 1950-х годов о расстрелах молчали даже в закрытых документах, а в 1960-е появились лишь сухие упоминания вроде «казни мирных жителей» без указания национальности. Лишь в 1966 году давление диссидентов заставило систему реагировать: к оврагу пришли писатели и правозащитники — Виктор Некрасов, Иван Дзюба, Борис Антоненко-Давидович — с требованием назвать жертв по имени. Их акция, собравшая около тысячи человек, стала первым публичным вызовом официальной политике замалчивания.
Власти ответили конкурсом на создание мемориала, но итоговый проект 1976 года повторил прежние умолчания. Бронзовый барельеф Михаила Лысенко изобразил условных «героев» — матерь с ребёнком, партизана, военного — но ни разу не упомянул, что большинство погибших были евреями. На Западе памятник раскритиковали за подмену исторической правды пропагандистским штампом, однако в СССР его открытие всё же ознаменовало конец полного молчания.
Лишь к концу 1980-х, с наступлением гласности, в Украине возродились попытки восстановить контекст трагедии. Исследователи начали публиковать архивные материалы, а общественные организации требовали дополнить мемориал упоминанием о геноциде евреев. Однако даже после развала СССР процесс признания оставался болезненным: споры о формулировках на памятниках, противостояние националистических и еврейских групп показали, как сложно разложить по полочкам наследие преступления, намеренно замаскированного как «потери советского народа».
Советская модель памяти, игнорировавшая этническую принадлежность жертв, оставила глубокий след. Лишь в 2000-х годах на территории Бабьего Яра появились мемориальные комплексы, прямо указывающие на иудейскую специфику уничтожения. Но первые двадцать послевоенных лет, заполненные молчанием, напоминают: иногда стирание памяти становится продолжением самой трагедии.
Судьбы организаторов Бабьего Яра сложились по-разному, но ни один из них не избежал хотя бы формального преследования. Военный комендант Киева Курт Эберхард, уволенный из вермахта в 1942 году якобы «по возрасту», после войны оказался в американском плену. Официальные данные расходятся: одни источники указывают на его самоубийство в лагере для военнопленных, другие — на естественную смерть в 1947-м.
Отто Раш, руководивший айнзацгруппой «С» во время сентябрьских казней, уже в октябре 1941-го перешёл на работу к рейхскомиссару Эриху Коху в качестве связного. На Нюрнбергском процессе 1947–1948 годов он предстал перед судом как один из главных обвиняемых по делу айнзацгрупп, но умер в нюрнбергской тюрьме до вынесения приговора.
Пауль Блобель, непосредственный исполнитель расстрелов в Бабьем Яру, в январе 1942-го был уволен из СС за систематическое пьянство. Однако его карьера не закончилась: позже он возглавил операцию «1005» — масштабное уничтожение следов массовых убийств. На том же Нюрнбергском процессе его признали виновным в гибели десятков тысяч человек, а в 1951 году приговор привели в исполнение — палача повесили в ландсбергской тюрьме.
Фридрих Еккельн, курировавший террор на оккупированных территориях, дослужился до командования корпусом СС и был взят в плен советскими войсками в мае 1945-го. Его судили в Риге осенью 1945-го, а 3 февраля 1946 года приговорили к смертной казни через повешение.
Полная картина ответственности прояснилась лишь в 1960-х. В 1963–1965 годах в Дюссельдорфе прошёл судебный процесс над 11 бывшими членами зондеркоманды 4А. Семерых осудили на сроки от 4 до 15 лет, троих оправдали за отсутствием доказательств, ещё один обвиняемый скончался до завершения разбирательства. Эти поздние разбирательства показали: даже спустя двадцать лет после войны система правосудия продолжала сталкиваться с недостатком доказательств, сокрытием информации и добровольным молчанием бывших сотрудников нацистского режима.
Примечательно, что самые суровые приговоры касались тех, кто напрямую участвовал в уничтожении улик — как Блобель. Это подчеркивает, что для нацистов скрытие преступлений было частью преступления. Однако большинство исполнителей, особенно рядовых, избежали наказания: их роли в механизме геноцида часто оставались «размытыми» в официальных документах, что позже использовалось в защиту на процессах.
Поддержать проект можно:
💫 Юмани
Помочь на Бусти!🌏
Помочь на Спонср!
После распада СССР усилия по восстановлению памяти о Бабьем Яре вышли на новый уровень. 29 сентября 1991 года, в день референдума о независимости Украины, на месте трагедии установили первую памятную конструкцию, прямо связанную с еврейской трагедией — менору. Символ иудаизма стал ответом на десятилетия советского замалчивания. Тогда же Леонид Кравчук, возглавлявший Верховную Раду и в будущем ставший президентом, впервые официально признал ответственность Украины за преступления, совершённые на её территории, и принёс извинения еврейской общине.
В 1990–2000-е годы ландшафт Бабьего Яра начал меняться. Появились десятки локальных мемориалов: каменные кресты в память о расстрелянных священниках и украинских националистах, памятник «Девочка с разбитыми игрушками» у станции метро «Дорогожичи» (2001), композиции, посвящённые жертвам Сырецкого лагеря и киевскому «Динамо». К 2020 году на территории оврага и прилегающих территорий насчитывалось около 30 объектов памяти, но системного музея, объединяющего историю места, не существовало.
Инициативы по созданию мемориалов шли от разных источников. Официальные власти, еврейские общины, волонтёры и частные меценаты работали параллельно, иногда сталкиваясь в подходах. С 2006 по 2012 год при поддержке фондов и частных пожертвований были реконструированы старые объекты и возведены новые — часовни, стелы, скамьи с надписями. Фонд «Память Бабьего Яра», основанный ещё в 1988 году, собрал архивы, опубликовал свидетельства очевидцев и документальные фильмы, став ключевым центром исследований. Однако не все проекты встречали одобрение: в 2000-х планы строительства культурного центра «Наследие» с кинозалом и концертной площадкой вызвали споры — часть общественности сочла их неуместными в зоне массовых захоронений.
Переломным стал 2016 год, когда президент Украины Пётр Порошенко запустил проект Мемориального центра Холокоста «Бабий Яр». Задуманный как международный музейно-образовательный комплекс, он объединил научные исследования, выставки и мемориальную архитектуру. В 2021 году была представлена концепция, включающая четыре музея, межконфессиональное пространство (синагогу, церковь, мечеть), центры реабилитации и обучения. Над дизайном работали архитекторы из Австрии, Швейцарии и США, предложившие минималистичные, но эмоционально насыщенные решения. Проект позиционируется как символ преодоления исторических противоречий, хотя вопросы финансирования и политической ангажированности продолжают обсуждаться.
Сегодня Бабий Яр — не просто место скорби, а активная площадка для диалога. Здесь проходят экскурсии, научные конференции, ежегодные траурные шествия 29 сентября. Преобразование бывшего «белого пятна» советской историографии в многоуровневый объект памяти отражает сложный путь Украины к осмыслению Холокоста. Как отмечают историки, этот процесс остаётся незавершённым — но сам факт, что память о жертвах больше не может быть стёрта, уже становится частью новой истории.
Поддержать проект можно:
💫 Юмани
Помочь на Бусти!🌏
Помочь на Спонср!
Бабий Яр стал не только исторической катастрофой, но и мощным импульсом для культуры, где искусство превратилось в инструмент преодоления молчания. Первым прорывом стала книга Анатолия Кузнецова «Бабий Яр» (1966), написанная подростком, который лично наблюдал сентябрьские расстрелы. Несмотря на жёсткую цензуру — издатели вырезали ключевые фрагменты, включая упоминания о роли украинских коллаборационистов, — публикация вызвала резонанс в советской литературе. Полная версия увидела свет лишь в 1969 году в Лондоне, а к читателям на родине автор вернулся только в перестроечные годы, когда текст обрёл своё историческое право на существование.
Ещё раньше, в 1961-м, поэма Евгения Евтушенко «Бабий Яр» прорвала двухлетнюю тишину вокруг темы Холокоста. Её публичное прочтение в Киеве 19 сентября — через двадцать лет после трагедии — стало актом гражданского мужества: строки «Над Бабьим Яром памятников нет» звучали как обвинение системе, замалчивавшей этническую специфику убийств. Этот текст лег в основу Тринадцатой симфонии Дмитрия Шостаковича, превратив поэзию в музыкальный манифест. Хотя при первых исполнениях цензура заменяла «Бабий Яр» на абстрактные «Жертвы фашизма», сама идея симфонии — объединить голос хора с исторической памятью — сделала её глобальным символом сопротивления забвению.
В 1980–2000-е тема обретала новые формы. Александр Розенбаум в 1988 году записал песню «Бабий Яр» на стихи Льва Разгона, а кинематограф дважды обращался к событиям — в фильмах 2002 и 2003 годов. Однако наиболее прорывной стала документальная лента Сергея Лозницы «Бабий Яр. Контекст» (2021), собранная исключительно из архивных кадров и свидетельств очевидцев. Режиссёр отказался от комментариев, оставив зрителя наедине с историей, что усилило её эмоциональное воздействие.
Современные проекты продолжают диалог с прошлым. В 2021 году на конкурсе IDFA (Амстердам) представили исследование, соединяющее личные архивы жертв с цифровыми реконструкциями. Художники создают инсталляции, где звуки детского плача перекликаются с записями допросов нацистов, а в литературе тема раскрывается в прозе Григория Кановича и драмах Игоря Шаровского. Даже спустя 80 лет писатели, музыканты и режиссёры подтверждают мысль Льва Пассера: «Мёртвые не могут рассказать свою правду — эта ноша ложится на живых».
Ключевая роль этих произведений — не просто констатация фактов, а создание «моста памяти». От Кузнецова, писавшего в условиях цензуры, до Лозницы, использующего цифровые технологии, каждый этап переосмысления добавляет слой к коллективному сознанию. Искусство здесь работает как детектор исторической честности: чем больше форм — от симфоний до инсталляций — задействовано в сохранении памяти, тем сложнее стереть следы преступления. И хотя Бабий Яр до сих пор вызывает споры о формулировках на мемориалах, культурные отклики доказывают: память, укоренённая в творчестве, становится устойчивее официальных деклараций.
Поддержать проект можно:
💫 Юмани
Помочь на Бусти!🌏
Помочь на Спонср!
